Алина Лис 
Изнанка судьбы

Изнанка мира – 2

«Алина Лис «Изнанка судьбы»»: АСТ; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-109859-9
Аннотация

Элисон Майтлтон умеет перемещаться между реальностями и видит вещие сны. Она — шкатулка с секретом, за которой охотится зловещий маг.
Враг ее влиятелен и не остановится ни перед чем, чтобы заполучить свою жертву. Единственный защитник Элисон — загадочный воин-фэйри, отрекшийся от своего князя ради любви к человеческой девушке. Но что скрывают его забота и его молчание? И человек ли Элисон на самом деле?..

Алина Лис
ИЗНАНКА СУДЬБЫ

Часть первая. Сделка

Глава 1. Сомнительное предложение

Элисон 

Блудсворд приехал после обеда.
Я следила, спрятавшись за гардиной, как его сиятельство спрыгивает с лошади, передает поводья конюху и движется быстрым шагом по садовой дорожке к главному входу. На душе было тяжело от скверных предчувствий. В этот момент граф вскинул голову, посмотрел на окно, и я отшатнулась. Показалось, что он разглядел меня за моим ненадежным укрытием. Словно дыры взглядом в занавеси прожег.
Он заперся в комнате с маменькой и долго о чем-то совещался, а я ходила кругами, изнывая от невозможности подслушать.
Когда чуть позже дверь открылась и меня позвали в гостиную, я даже не удивилась, потому что ждала чего-то подобного.
Не удивилась, но испугалась.
Я боялась его всегда, с первой встречи. Несмотря на то что граф ни разу не пытался как-то навредить мне. Только иногда делал двусмысленные комплименты и смотрел.
Так смотрел, что после этого липкого предвкушающего взгляда хотелось помыться.
Сэр Блудсворд всегда был моим кошмаром — личным чудовищем. Он словно отбрасывал уродливую горбатую тень на всю мою жизнь.
Я входила в гостиную с опаской.
— Элисон, дорогая! Боги услышали наши молитвы, мы спасены, — затараторила матушка, стоило мне появиться на пороге. — Его сиятельство обещал все уладить с вашим дядей. Ах, я буду так рада, если это недоразумение больше не будет омрачать нашу жизнь и семья снова воссоединится!
— С чего бы такая щедрость? — у меня не получилось быть любезной. Не верю в бесплатный сыр. Особенно от Блудсворда.
Они словно и не услышали моего вопроса.
— Но самое большое счастье: нам удалось устроить твою судьбу, девочка моя! Поздравляю, сэр Блудсворд попросил твоей руки, и я сказала, что не возражаю.
И тут я просто жутко перепугалась. Обмерла на месте — ни слов, ни мыслей, один глухой глубинный ужас.
— Ты будешь графиней, дорогая!
Все, на что меня хватило, это пискнуть:
— Не буду!
— Ах, конечно будешь. Кто же знал, что ты такая кокетка. Я даже не подозревала, что ты и сэр Блудсворд… — она игриво потрепала меня за щечку. — Ладно, ладно, оставляю вас наедине, влюбленные голубочки.
Когда она ушла, мне стало так страшно, что я даже осмелела. Я так умею, да.
— Объяснитесь, ваше сиятельство!
Граф ухмыльнулся и заговорил. Настолько тихо, что пришлось подойти ближе.
— Приличные девицы при таком известии падают в обморок от счастья, а не допрашивают будущего супруга с видом прокурора. Где ваши манеры, моя дурно воспитанная Элисон? Сделайте хотя бы вид, что рады этому известию. Подумайте, что я спасаю вашу семью, а вас саму избавляю от участи старой девы.
— Спасаете?! Каким образом?
— Грегори мне должен. Если вы станете моей женой, я замолвлю словечко за ваших родных перед ним. Конечно, никто не оставит им особняк и графство, но небольшая пожизненная рента поможет сделать их судьбу чуть менее печальной.
Я сделала еще полшага вперед и почувствовала запах свежей крови. Сегодня он был так силен, что даже во рту появился железистый привкус.
От графа и раньше часто пахло кровью, но этого никто, кроме меня, словно не замечал. Когда я попыталась рассказать родным, Китти с Фанни подняли меня на смех, маменька сказала, что я вгоню ее в гроб, а папенька буркнул: «Чокнутая, точно!»
— Это ведь все неправда?
Он благодушно улыбнулся:
— Вы так враждебно настроены, моя подозрительная Элисон. Всегда и во всем ищете подвох. Почему бы вам просто не поблагодарить меня? Или, — тут он хищно улыбнулся, — поцеловать?
К горлу подкатила тошнота. Поцеловать Блудсворда? Я, наверное, жабу с большим удовольствием согласилась бы поцеловать.
Нет, вовсе не потому, что его сиятельство горбат. Горб у него маленький, почти незаметный. И роста граф нормального, не карлик. Лицо асимметричное: крупный нос и подбородок, резкие скулы, тяжелые почти сросшиеся на переносице брови. Необычная внешность, но мужественная, совсем не урод. Хорошего рода, не беден, умеет держаться в обществе.
Отдельные дурочки даже считают графа красивым. Я же под прицелом его изучающих темных глаз всегда чувствовала себя кроликом во власти удава.
— Зачем вам жениться на мне?
— С самой первой минуты, как я увидел вас, ваши красота и чистота так запали мне в душу, что я понял: вы — та единственная, что предназначена мне судьбой. Я люблю вас и готов свернуть горы, чтобы назвать своей женой. Восхитительная мисс Майтлтон, окажите мне честь, сделайте меня счастливейшим из смертных, скажите «да».
Эту речь граф произнес нараспев, как хорошо заученный театральный монолог. Потом издал гадкий смешок и спросил:
— Ну как? Убедительно?
— Нет.
— Ну и ладно, — теперь он надвигался, а я пятилась. — Тебе, может, неубедительно, а другим пойдет. Общество будет рукоплескать и крутить пальцем у виска: взять перестарка, бесприданницу, сомнительного происхождения, с припадками, да еще и чокнутую. Такое может сделать только влюбленный идиот.
Я спиной наткнулась на стену, а он навис рядом. От запаха к горлу подкатила тошнота. Почему, ну почему никто больше не чувствует этого рядом с Блудсвордом?
— Я откажусь! Скажу «нет» в храме.
Он картинно развел руками:
— Откажетесь? Правда откажетесь, гордая Элисон?! И позволите Грегори вышвырнуть вас на улицу? И чем же вы будете жить, учитывая, что ни вы, ни ваши сестры не приучены ни к какой работе? Да и Ванесса… кому нужна престарелая певичка? Вас так прельщает славное будущее в виде содержанки или проститутки, маленькая развратница?
— Нет, — прошептала я.
Он был прав, просто я никогда не думала об этом. Мы же выросли в Гринберри Манор, он всегда был нашим домом, как Сэнтшим — землей отца. Все знали, что, когда папенька умрет, Саймон станет новым графом.
И вот теперь мой брат сбежал с ши, а дядя Грегори вот-вот отсудит у нас все. Он всегда нас ненавидел.
Блудсворд попытался провести рукой по моей щеке, но я отшатнулась, и граф укоризненно покачал головой:
— Элисон! Вы как испуганный зайчонок. Почему вы так меня боитесь? Разве я когда-нибудь обижал вас или давал повод думать обо мне плохо?
Я попробовала сглотнуть, но в горле совсем пересохло:
— Тогда… в малиннике. Патер Вимано…
Граф изумленно приподнял брови:
— Малинник? Патер Вимано… припоминаю, так звали священника, который заведовал приходом в Сэнтшиме лет пять назад. Но при чем здесь он? И малинник?
В его темных глазах заплясали насмешливые искорки, а я снова ощутила жуткую раздвоенность, когда непонятно, где настоящее, а где видения или бред. Была ли та встреча в малиннике правдой, или она только приснилась мне? Помню, как прислуга судачила о смерти патера Вимано, а в день похорон у меня был приступ, поэтому не запомнилось почти ничего.
Я не могу себе доверять до конца. Слишком часто забываю важное и помню то, чего никогда не было.
— Все просто, моя недоверчивая Элисон, — благодушно продолжал его сиятельство. — Мне давно пришло время обзавестись наследником, а вы хороши собой, милы и равны мне по происхождению. Кроме того, вы не вертихвостка и не проводите ежедневно по пять часов у модистки, как ваша младшая сестра. Короче говоря, вы мне подходите. Да, у вас нет состояния, но я достаточно богат, чтобы не нуждаться в дополнительных средствах. Зато вы и ваши родственники никогда не станете пытаться диктовать мне, что делать.
Я недоверчиво посмотрела на графа. Сейчас он казался почти милым, а его слова — пусть неромантичными, но разумными. Я и не надеялась выйти замуж по любви. Я вообще выйти замуж не надеялась.
Кто он? Мой детский страх, личное чудовище из липких кошмаров? Или обычный мужчина, которому просто не повезло родиться с горбом?
Он ведь наш сосед уже много лет, и никто, кроме меня, его не боится и не чувствует запаха крови.
Не сделаю ли я величайшую глупость в своей жизни, отказав ему?
Я уже открыла рот, чтобы сказать, что согласна, когда он оскалился и сразу стал похож на волка, который долго и успешно притворялся собакой.
— А если ты откажешься стать моей женой, я все равно найду способ, — его рука впилась в плечо, оставляя синяки. — Ты будешь принадлежать мне.
— Больно!
— Разве это больно? Ты даже не представляешь, что такое настоящая боль. Тебя ведь никогда не били, Элисон?
В снисходительном тоне мне почудилось обещание. Даже живот заболел от страха, и я решилась.
— Я скажу маме, что вы грозились меня мучить!
Он засмеялся мне в лицо, словно этого и ждал:
— Давай! Беги к матери и расскажи, как твой жених обещал замучить тебя до смерти. Батлемская лечебница для умалишенных ждет! Знаешь, что там делают с пациентами?
Граф прикрыл глаза, и его голос изменился, зазвучал глухо, чуть надтреснуто:
— Их держат взаперти, как животных. В грязи, за решетками, вдалеке от солнечного света. В рубище. Они постоянно кричат, стонут и воют, — он содрогнулся, словно от воспоминания. — А уж какая там вонища…
Еще немного, и у меня бы точно начался припадок. Я прикрыла глаза, силясь побороть дурноту, как от морской болезни.
— Держат всех вместе — мужчин и женщин. Догадываешься, чем это заканчивается? Ублюдков, которые рождаются от подобных союзов, сразу забирают от матери на воспитание в дом призрения. И можно рожать следующего. Особо буйных заковывают в цепи или привязывают к кроватям ремнями. А если будешь слишком беспокойным пациентом, тебе пробьют голову зубилом, чтобы выпустить демонов. Вот здесь, — он ткнул узловатым пальцем мне в висок. — И после этого тебе уже будет все равно, где ты находишься сейчас и кем была когда-то.
Я не хотела слушать его рассказ, но не слушать его было невозможно. Слова повисли в воздухе — тяжелые, правдивые и оттого особенно жуткие.
— Вы там были? — спросила я, еле шевеля губами.
Ни одна сплетня о Блудсворде не упоминала Батлемскую лечебницу для умалишенных, но так рассказывать можно, только если сам прошел через ад и вернулся.
Граф помедлил и кивнул. Мне показалось, что в его темных глазах мелькнул страх.
И я вдруг поняла, что сочувствую его сиятельству.
Батлем. Незримый меч над моей головой, причина, по которой я, как умею, скрываю свои странности.
Дверь за спиной Блудсворда раскрылась:
— О, я вижу, вы поладили. Ах, девочка моя, как я тебе завидую! Любовь — такое прекрасное, светлое чувство. Помнится, мы с твоим отцом…
Блудсворд моргнул. Оскаленный монстр исчез, уступив место вполне привлекательному мужчине.
— Миледи, я рад сообщить, что мисс Майтлтон сделала меня счастливейшим из смертных, сказав «да». Осталось назначить день свадьбы.
— Мама, он лжет! Я не выйду за него!
Маменька посмотрела с укором, как всегда, когда я ляпаю что-то, по ее мнению, неуместное.
— Дорогая, не говори глупостей. Твои шутки совсем не смешны. Сэр Блудсворд, надеюсь, вы не станете воспринимать всерьез это девичье кокетство.
— О нет, миледи. Я все понимаю…
«Но это правда», — шепнула я одними губами.
Бесполезно. Мать всегда слышит только то, что хочет слышать.

* * *

Все наши беды начались с маскарада, на который я не поехала.
Я уже давно стараюсь избегать балов и приемов. Мне на них неловко, все время кажется, что обо мне перешептываются, говорят «чокнутая» и пальцем показывают.
На балах я особенно остро чувствую себя чужой и ненужной. В прошлый раз за весь вечер у меня было только три танца, а ведь я хорошо танцую! Лучше сестер, даже лучше большинства невест в Сэнтшиме! Но меня редко приглашают. Обычно я сижу в кресле, смотрю, как кружат другие пары. Я стараюсь не завидовать. Любуюсь, какие они красивые, а к горлу так и подкатывают непрошеные слезы.
Старая дева — девятнадцать лет. В обычной жизни я научилась не жалеть себя и не думать об этом, но знаю, что на балу не получится.
Фанни тоже осталась дома. Маменька по этому поводу очень расстроилась. Фанни пятнадцать — самый лучший возраст, чтобы искать выгодную партию.
— Ах, дорогая, но срок траура уже почти миновал. И нам всем просто необходимо развеяться.
— Неприлично веселиться, когда после смерти отца прошло всего восемь месяцев.
Иногда я завидую набожности и строгости Фанни. Она всегда знает, как правильно. И такая серьезная. Ее даже маменька побаивается.
— Хочешь остаться старой девой? Прямо как Элисон? — фыркнула Китти.
Мне стало до слез обидно. Хотела сказать ей в ответ какую-нибудь гадость, даже воздуха набрала, но так и не нашла, как уколоть.
Зря говорят, что на правду не обижаются. Правда как раз обиднее всего, от нее не отмахнуться.
— Дорогая, ну что ты говоришь. Твоя сестра еще найдет себе прекрасную партию. — По маменькиному лицу было видно, что она ни на полпенса не верит в свои слова.
Никто не верит. Даже я.
— Не найдет, если будет дома сидеть.
Я пробормотала что-то про траур и сбежала.
Маскарад длился до утра. Маменька и Китти думали, что Саймон уехал раньше. Только когда они вернулись домой, выяснилось, что брат сбежал.
Маменька при этом известии стала такой мертвенно-бледной, что я поверила: ей и правда нехорошо.
Никто не знал имени и не помнил внешности женщины, которая увела Саймона. Все, что мы сумели разузнать, расспрашивая гостей, это что на маскараде незнакомка была в зеленом парике и черной полумаске.
— Ах, как это романтично! — закатила глаза Китти.
— Но он должен был нас предупредить, — нахмурилась Фанни.
— Это ужасно! Где мои сердечные капли? — простонала маменька.
Я ничего не сказала. Меня никто не спрашивал.
Не сказала, но подумала: какой он смелый. Все-таки сделал все по-своему, молодец. И еще хорошо помню, как любопытно было познакомиться с избранницей брата.
А чуть позже мы все уже молились, чтобы речь шла всего лишь о поспешном тайном браке. Потому что кучер кареты, в которую села влюбленная парочка, поклялся: мол, остановился по приказу зеленоволосой красотки у кромки леса. На его глазах женщина взяла Саймона за руку и увела за собой в холм.
— Бывает, — философски заметил он, набивая трубку дешевой курительной смесью. — Фэйри балуются. Давнехонько о них не было вестей.
Я слушала, затаив дыхание. Верить? Не верить? Настоящие фэйри, совсем как в сказке?!
Маменька молчала и весь рассказ слушала с каменным лицом, а когда кучер вышел, упала в обморок.
— Я не верю, что Саймон мог так поступить, — заявила она после того, как Фанни поохала над ней должное количество раз, а я поднесла нюхательную соль.
Мой безответственный брат сбежал за неделю до слушания дела о наследстве. И наше и без того непрочное положение стало совсем плачевным.

* * *

Нет, мы не сдались так просто, конечно нет! Маменька наняла мага, который, по слухам, накоротке с повелителем фэйри. Седой приземистый колдун оглаживал бороду и смешно пучил глаза. Но делу не помог.
— Фэйри Гэльских холмов здесь ни при чем, — сказал он, разводя руками. — Ни в одном из кланов не слышали о вашем сыне, леди Майтлтон. Должно быть, свидетель соврал.
Я знала от Терри, что старый кучер не соврал, просто перепутал фэйри и ши. Терри объяснил, что это два разных народа. Через холмы лежит путь в страну вечного лета, где обитает племя ши. А родственные им фэйри живут рядом с людьми.
Когда я пыталась рассказать об этом родным, маменька только вздохнула:
— Ах, дорогая, как тебе не стыдно? Держи себя в руках, нам и без твоих фантазий нелегко.
Я так разозлилась, что даже ногой топнула. Ну почему они меня никогда не слушают?!
— Это не фантазия!
Теперь уже и Фанни посмотрела на меня с укоризной:
— Тогда откуда ты это знаешь?
— От Терри.
Лицо у маменьки стало несчастным. А я, как всегда, когда речь заходит о Терри, почувствовала себя виноватой.
Обещала ведь ему не говорить про него с родными. И маменьке клялась, что «выкину эти глупости из головы». Всего месяц прошел с последнего раза.
— А, твой придуманный друг…
Фанни была еще суровее:
— У нас нет на это времени, Элисон.
И я струсила. Не стала дальше ничего доказывать.
Все равно бесполезно.
Очень страшно было ждать судебного разбирательства. Спускаться каждое утро в надежде на добрые вести, чтобы потом весь день изнывать от тревоги и невозможности сделать хоть что-то. Неуверенность в завтрашнем дне, которую мы все ощущали после смерти отца, теперь проявилась, нависла в воздухе, как тяжелые тучи. Смолкла и без того редкая музыка, даже Китти больше не смеялась, а в один из дней я вдруг поняла, что стараюсь разговаривать шепотом.
Маменька ходила бледная, пила сердечные капли и поминутно падала в обморок. Когда не хватало внимания, начинала рыдать и донимала всех жалобами.
День слушанья приближался неотвратимо. Поверенный хлопотал о его переносе — не вышло. Дядя Грегори — злой гений нашей семьи — употребил все свое влияние, чтобы не допустить проволочек.
Но на самом разбирательстве мы ему показали. Нет, не победили — если бы это было так просто! Выпросили у судьи отсрочку. На месяц.
— Все равно Гринберри Манор будет принадлежать Майтлтонам, а не вашим бастардам, Ванесса, — сказал дядя, гадко улыбаясь.
Маменька, обладавшая безупречным чувством того, когда можно закатить истерику, а когда лучше повременить, лишь побледнела и произнесла трагическим шепотом:
— Боги накажут вас за ваши злодеяния.
— Видно, что вы скучаете по сцене, — снова ухмыльнулся лорд Грегори.
Не знаю, очередная это ложь или правда, что моя мать была актрисой, пока отец не женился на ней. И знать не хочу! Хватает того, что дядя везде распускает эти сплетни.
Я так рассердилась на его поведение, что вмешалась. Ну сколько можно терпеть его двусмысленные намеки?
Речь получилась убедительная и правильная:
— Оставьте мою мать в покое, не позорьтесь. Намерение выгнать вдову брата с детьми не делает вам чести, так хоть не опускайтесь до оскорблений беззащитной женщины.
— О, юный кукушонок Элисон, — он перевел на меня взгляд, и я раскаялась, что влезла. — Свирепый плод страсти нежной. Вас уже выпустили из Батлема?
Все, кто находились рядом, оглянулись на меня. И я поняла, что снова пойдет волна слухов о моем душевном нездоровье.
Сколько раз клялась самой себе не заговаривать с этим подлым человеком! Кажется, ему только того и надо, чтобы я возмутилась, начала возражать. Если молчать, получается, что я согласна с гадостями, которые он говорит. А в споре дядя всегда выставляет меня скверно воспитанной или не совсем нормальной.
Мы уехали домой в похоронном настроении. И все последующие дни предчувствие беды витало в воздухе. Маменька то принималась плакать и жаловаться, то хорохорилась и говорила, что боги не оставят этого просто так, правда непременно восторжествует. Китти, как всегда, хихикала, примеряла наряды и делала вид, что ничего не происходит. Фанни усердно молилась, а я просто ждала беды.
Дождалась.

Глава 2. Предвестие беды

Франческа 

…В стылых мартовских сумерках тлеют свечи. Дрожат на ветру, но не гаснут, как заговоренные. Запах оплавленного воска висит над долиной, мешаясь с запахами мокрого камня, прелой листвы, сожженных трав и дыма от факелов.
Короткий, отчаянный крик: «Не надо! Я буду хорошей! Не трогайте Терри!»
Кровь на моих руках. Кинжал, застрявший в теле мага. Пробирающий до последней жилочки, тихий, жуткий шорох. Смерть проносится мимо, не задев, лишь опалив леденящим дыханием щеку. 
Снова крик: «Терри-и-и!»
И небо — сиреневое вечернее небо — падает в долину…
За секунду до того, как стоящего рядом человека разорвет на части, за мгновение до того, как второго, чуть дальше, вплавит раскаленной волной в темный камень, а происходящее превратится в нечеловеческий кошмар, я вспоминаю, что это все — сон, морок. Открываю глаза, сдерживая рвущийся на волю крик.
Снова тот же кошмар. Прошел почти год с тех пор, как сон возвращал меня в долину Роузхиллс.
За окном сумерки Изнанки. Не вечерние, рассветные. Чуть покачивается полог кровати, за витражным окном сереет небо.
— Чш-ш-ш. Что случилось? — Горячие объятия заставляют чуть отступить навалившуюся жуть. Воспоминание не уходит навсегда, просто прячется в тень, как прячется в кустах хищник, поджидая добычу.
— Ничего.
Губы касаются моего виска, спускаются чуть ниже к мокрой щеке:
— Ты плакала?
— Кошмар приснился. Я тебя разбудила? Прости.
Хмыкает:
— Я только лег.
— Опять до утра сидел за гримуарами? — говорю я с притворной строгостью.
— Угу.
— А потом дрыхнуть до обеда будешь?
— Угу. — Он обнимает меня чуть крепче и недовольно замечает: — А ты опять в сорочке.
— Конечно. Что мне, голой ложиться?
Он вкрадчиво шепчет мне на ухо: «Было бы неплохо!», и я чувствую, как горячая ладонь скользит вверх по ноге, задирая тонкую ткань.
— Ты же спать хотел.
— Угу.
— Ну хватит.
Пальцы уже поглаживают подколенную ямку — легонько, нежно. От прикосновений по коже бегут мурашки.
— Неужели хватит? Мы же только начали, — и рука движется дальше, вверх по бедру, чуть стискивает ягодицу, пытается проникнуть меж ног…
Тело отзывается на ласки, но память о кошмаре слишком свежа. Душой я еще там, под холодными небесами долины Роузхиллс. Они не располагают к любовным утехам.
Я отпихиваю его и отворачиваюсь.
— Давай спать.
— Спать — отличная идея, — соглашается Элвин, прижимая меня к себе и медленно целуя в шею, пока пальцы все так же гладят кожу с внутренней стороны бедра. Чувствую возбуждающий холод металла на своей груди сквозь ткань сорочки.
Низ живота наливается пульсирующим теплом. Элвин слишком хорошо знает мое тело, чтобы я смогла долго сопротивляться.
— Перестань, — придыхание, с которым я говорю это, выдает меня с головой.
— Что перестать? — спрашивает он обманчиво-невинным тоном. — Перестать делать вот так? — ладонь ложится на живот, спускается ниже и чуть надавливает, заставляя меня ахнуть и выгнуться.
— Да-а-а, — выдыхаю я и откидываюсь назад, чтобы прижаться к нему плотнее. Сорочка скомкана и задрана до талии, обнаженными бедрами я ощущаю его возбуждение. Металлические пальцы пощипывают и сжимают твердые горошинки сосков, и я уже не пытаюсь сдержать стонов. Сама чуть раздвигаю ноги, чтобы ему было удобнее, и ощущаю прикосновение к самой чувствительной точке моего тела.
Шепот на ухо:
— Перестать делать вот так? Да, сеньорита?
— Да-а-а!
— Неужели сеньорита действительно хочет, чтобы я прекратил?
— Не-е-ет, — всхлипываю я, чувствуя во всем теле вожделеющую слабость. Сейчас я сделаю что угодно, лишь бы он не останавливался.
— Тогда чего сеньорита хочет? Этого?
Я снова всхлипываю, ощущая его полную власть над собой. Жаркий выдох опаляет ухо, зубы чуть прикусывают мочку, а неутомимые безжалостные пальцы продолжают дразнящую ласку. Я раздвигаю ноги шире в безмолвной просьбе, и он гладит там, прикасается к чувствительному местечку. Слишком нежно, слишком легко, вынуждая меня стонать от желания и разочарования.
— Да-а-а, — я трусь об него, выгибаюсь, прижимаюсь плотнее, ощущая на шее его учащенное дыхание.
Это его любимая игра. Заставить меня обезуметь от вожделения, забыть о приличиях. Чтобы я сама просила взять меня. Какой бы развратницей я ни стала за эти десять лет под его руководством, в такие мгновения на меня всегда находит странная немота. Чем сильней желание, тем постыднее признаться в нем.
Но в этот раз он сдается первым.
— А, к грискам все! Хочу тебя.
Чувствую, как он входит в меня, и снова выгибаюсь, не в силах сдержать возбужденного стона. Двигаюсь в едином ритме с ним, вскрикивая каждый раз, когда он вторгается глубоко и резко. Его пальцы снова начинают ласкать меня — в этот раз никакой нежности, он делает это яростно, почти грубо. И эта грубость, этот напор откликаются во мне восхитительным разрядом. Каждое его движение продлевает удовольствие, вызывая все новые и новые спазмы наслаждения.
Бешеные толчки, всплески блаженства и упоительное чувство беспомощности в мужских руках. Чувство принадлежности ему — целиком, без остатка. Он стискивает мои бедра, хриплый рык над ухом, боль обжигает шею чуть выше ошейника.
И несколько мгновений тишины, когда все закончилось, но мы еще одно целое.
Его руки — горячая, человеческая, с длинными пальцами музыканта, и вторая — странный механический уродец — обнимают меня. И от этой близости, от того, что мы вместе, находят такая теплота и сумасшедшая нежность, что хочется расплакаться.
— Фра-а-ан, — он произносит это едва слышно. Так, словно ему просто нравится звук моего имени. — Моя Фран.
— Твоя, — соглашаюсь я и откидываю голову, ищу губами его губы. — А ты меня за шею укусил! Вурдалак недоделанный.
— Прости, — в голосе не слышно раскаяния, только самодовольство. — Больно? — он проходится языком по следу от укуса и легонько дует на него.
— Не очень, — мне даже нравится, когда он оставляет свои метки, пусть потом их приходится маскировать шарфами и пудрой.
— Хорошо. Вот теперь — спать. Можешь даже сорочку оставить, стесняшка.
Под ехидное «очень вовремя» я стягиваю сорочку и поворачиваюсь, чтобы положить голову ему на плечо. И засыпаю без страха.
Когда он рядом, когда мы спим в обнимку, Роузхиллс и другие кошмары обходят мои сны стороной.

Элисон 

— Ты дурочка, счастья своего не понимаешь, — Китти надувала губки и разглядывала себя в зеркало. Судя по довольному выражению ее лица, то, что она в нем видела, ей очень нравилось. — Будешь графиней.
— Он гадок!
— Ну почему сразу «гадок»? На любителя. Говорят, его мать была из Эль-Нарабонна, поэтому такой темненький, — она хихикнула. — Еще брился бы почаще или отпустил бороду. И бровушки эти… Зато богатый. И нас наконец-то смогут посватать.
— Я не выйду за него, — устала повторять. Эти слова — как заклинание, которое не работает.
— Выйдешь, куда ты денешься.
В последние дни было ощущение, что я ступила в трясину и теперь бесполезно барахтаюсь. О свадьбе говорили как о решенном деле.
— Саймон еще мог бы все отменить, как глава семьи. Да где его искать? — вздохнула Фанни. — Элисон хорошо хоть при муже будет. А нам — побираться и жить милостью дяди.
— Саймон? Да он у маменьки из рук ест, а она сама не своя от радости, что избавилась от меня.
— Не говори так, Элисон. Мама желает тебе счастья. Мы все желаем. А Саймон терпеть не может сэра Оливера. Он бы ему снега зимой не отдал, не то что сестру.
— Какой он все-таки эгоист! — каждый раз, как я вспоминала о брате, становилось горько. — Неужели не мог хоть немного о нас подумать?
— Ты тоже эгоистка. Отказываешься выходить за Блудсворда, а он — наше спасение.
— Китти права. Семья важнее всего. Каждый делает что может. Ты старше, вот от тебя большего и ждут.
— Но как же… я ведь тоже человек? Тоже заслуживаю счастья? — Неуверенно это у меня как-то получилось. Словно я сомневалась в своих словах.
— Пф-ф-ф, хватит слез, — Китти приложила к шее кружевной воротничок. — Ну разве я не красавица? — воскликнула с таким искренним кокетством, что нельзя было не улыбнуться в ответ. — На свадьбе Элисон все кавалеры будут мои!
— Элисон, не будь такой переборчивой. Мы думали, к тебе и эсквайр не посватается, а тут целый граф. Что тебе не нравится? — спросила Фанни.
— Подумаешь, горбун, — поддержала ее Китти. — А у тебя припадки. И воображаемые друзья. Не будь эгоисткой, Элисон. Подумай о семье!
Может, она права? И я действительно эгоистка?
Я попыталась подумать о семье. Но вместо этого снова вспомнила вязкую тьму в глазах его сиятельства и предвкушающую улыбку на смуглом лице.

* * *

Первый раз я увидела графа Блудсворда в двенадцать лет, аккурат в свой день рождения. Цвела сирень, ветер обрывал с яблонь белые лепестки, и жужжали мохнатые пчелы.
Он приехал вместе с дядей Грегори. Я сначала и внимания не обратила — мы с Китти и Фанни играли в крокет во дворе. Солнце так и палило, словно уже лето, все захотели лимонаду, я сказала, что сбегаю — попрошу прислугу принести.
Побежала и наткнулась на дядю с его другом. Они как раз входили в дом. Хотела проскочить между ними, но дядя ухватил меня за плечо.
— Тпру, мисс Майтлтон. Куда вы так торопитесь? Разве вас не научили, что благовоспитанным девицам не следует носиться, как челяди?
— Будьте добрее, Грегори, — хорошо помню, как жутко стало, когда услышала этот медовый голос. День жаркий, а у меня мороз по коже. — Я ведь правильно понимаю, что это сама виновница торжества? В такой день следует быть с ней помягче, мой дорогой друг.
Я съежилась, попробовала выскользнуть. Не тут-то было. Дядя Грегори крепче сжал пальцы и укоризненно покачал головой.
— Где ваши манеры, леди? Поприветствуйте моего друга. Граф Оливер Блудсворд, член палаты лордов. Оливер, это моя племянница, Элисон Майтлтон.
— Доброго дня, сэр, — пискнула я. Сделала книксен и лишь тогда осмелилась посмотреть на него.
Отчего-то граф с первой минуты показался мне таким же страшным, как его родовое имя. Лицо у него было грубое, некрасивое — с большим носом, густыми почти сросшимися бровями и тяжелой челюстью, но смеяться над ним не хотелось. Над такими не смеются, их боятся.
Особенно мне запомнились глаза — две бездонные ямы, полные тьмы.
— Наслышан, наслышан. Вот вы какая, юная леди, — он говорил лениво, вроде бы небрежно, но так и ел меня глазами.
Я еще раз сделала книксен. И заверила, что мне очень приятно. Хотя приятно совсем не было.
Только когда он отвернулся, скинул с плеч плащ и отдал его дворецкому, я заметила, что друг дяди Грегори горбат.

* * *

А потом граф Блудсворд сдружился с папенькой и стал частым гостем в Гринберри Манор. Всякий раз, видя меня, он пакостно улыбался и спрашивал, как у меня дела. И еще иногда дарил конфеты.
Я брала подарки — отказываться было неловко. Если отказаться, граф начнет расспрашивать, почему я не хочу конфетку и что случилось. И если при этом рядом окажется маменька или кто-то из взрослых, они непременно примутся стыдить меня за невоспитанность. А граф с благостной гримасой будет рассуждать, что, мол, кто же поймет этих детей. Дети с их безмятежными радостями так бесконечно далеки от угрюмых озабоченных проблемами взрослых. Детство прекрасно, так будем снисходительны к капризам юной леди.
Так что конфеты я брала, но не ела никогда. Все казалось, что они пропитаны ядом или еще какой гадостью. Иногда я даже представляла, как граф разворачивает хрустящую золоченую бумагу, в которую завернуты конфеты, медленно, со вкусом облизывает их, высунув толстый красный язык, а потом заворачивает обратно. Фу, противно.
Я их даже детям слуг не отдавала — никого так не ненавидела, чтобы подсовывать конфеты, которые облизал его сиятельство. Просто выкидывала или прятала.
А графа я боялась до мелкой дрожи. Он все время смотрел на меня, как на самую большую, самую вкусную в мире конфету. И улыбался, как облизывался. И разговаривал — вроде обо всем на свете, как обычный взрослый, но мне в снисходительном журчании его голоса чудилось: «Ты будешь моей, маленькая Элли, ур-р-р!»
Порой даже думалось, что Блудсворд сошелся с папенькой только затем, чтобы быть поближе ко мне.
Чтобы оправдать этот страх, я рассказывала самой себе истории о графе. В них он представал то людоедом, то и вовсе вурдалаком из нянюшкиных сказок.
Правда, света он, в отличие от тех же вурдалаков, совсем не боялся. Только щурил глаза на солнце, как кот.
А потом я воочию убедилась, как справедливы мои страхи.

* * *

Это случилось в том же году, летом.
Малина вымахала густая, высокая. Ее заросли подступали к задней стене Гринберри Манор, и я, ускользнув от мисс Уайт через малую калитку, бродила по краю кустарника. Общипывала ягоды и отправляла их в рот — прямо так, немытыми. Так вкуснее.
Крупная и душистая малина пахла вареньем, которое мама всегда распоряжалась открывать на Мидст. И еще летом и чем-то очень хорошим. А косточки застревали в зубах, как всегда.
Я почти вышла к главной дороге, когда наткнулась на Блудсворда.
— Какая встреча, о моя сладкая Элисон.
Сегодня от него снова разило кровью. А рядом не было совсем никого из взрослых. Никто даже не знал, где я. Когда еще хватятся, когда станут искать в малиннике?
Мне стало очень страшно.
— Здравствуйте, сэр. — Я попятилась, но он подошел ближе. И облизнулся.
— Что вы делаете здесь одна, бесстрашная Элисон? Разве матушка не предупреждала вас, что юным леди опасно прогуливаться по глухим местам в одиночестве? — продолжал он все так же шутливо.
— Предупреждала. Я уже иду домой, — я хотела в доказательство своих слов удрать к калитке, но он поймал меня за руку.
— Я провожу вас, милая Элисон.
— Не надо! Я сама!
— Тс-с-с, скверная девчонка! Не надо спорить со старшими, — в игривом голосе прорезалась сталь.
А потом из-за наших спин раздалось глухое:
— Отпусти девочку.
Блудсворд повернулся, но моей руки не выпустил. Так что и мне пришлось повернуться вместе с ним.
— Ба, какая встреча, — граф все же отпустил мое запястье, чтобы шутливо взмахнуть руками. Тут бы мне и убежать, но я осталась стоять. — Не ожидал встретить вас здесь… святой отец.
Мне показалось, что последние слова он сказал так, словно издевался. Или не верил, что отец Вимано — священник.
— И чем вызван ваш интерес к этому милому ребенку… святой отец?
— Я ее духовник. С благословения ее матери.
Отец Вимано в этот раз не улыбался. Лицо у него было мрачное, даже злое. И стоял он, весь подобравшись, и смотрел на графа, будто прикидывал, куда бить удобнее. В ту минуту патер показался мне очень сильным. Я знала, что священникам нельзя бить или калечить людей, но тогда подумала, что отец Вимано, если будет надобность, сможет и ударить, и искалечить.
И от этого стало спокойно.
Он едва мазнул по мне взглядом и велел:
— Иди отсюда, Элисон.
— Идти… — я растерялась. — А как же вы?
— Иди. Все будет хорошо. Твои родные, наверное, волнуются.
Он все правильно говорил, но я не хотела оставлять отца Вимано наедине с вурдалаком, который не боится солнечного света.
— Может, помощь позвать?
Блудсворд глумливо улыбнулся:
— Помощь?! Помилуйте, моя бедная Элисон! Не начался ли у вас один из тех странных приступов умопомрачения, которые, как я слышал, весьма обычны для вас? Какую помощь вы собрались звать? И для кого?
— Иди, Элисон, — повторил отец Вимано с таким видом, как будто знал, что делает.
Я и ушла.
Больше я его в живых не видела.

* * *

— Терранс!
Молчание.
— Терри, выходи. Ну пожалуйста!
Тихий смешок. У стены появился полупрозрачный силуэт:
— Чего тебе, Элли?
— Терри, мне ужасно плохо. Мне надо кого-нибудь обнять и поплакать! Я так больше не могу!
— А я тут при чем?
— Гад! Гад ползучий, — я села на кровать и заплакала.
Призрак опустился рядом:
— Ты же знаешь, я не могу тебя обнять.
Я сердито отвернулась. Обняла подушку, уткнулась в нее, но все равно чувствовала, как Терранс смотрит ласково и насмешливо. Под его взглядом слезы сами высыхают, но я все равно продолжала выдавливать из себя всхлипы. Очень хотелось, чтобы он меня пожалел и утешил.
— По какому поводу плачем, Элли?
— А то ты не знаешь? Ты же всегда рядом.
— Все равно расскажи. Станет легче.
— Все не так. В моей жизни все не так, Терри. Моя мать — истеричка, единственный друг — призрак. Мой брат сбежал с ши накануне слушания дела о наследстве. У меня приступы падучей, галлюцинации и провалы в памяти. И в довершение всего на мне хочет жениться мерзкий зловещий горбун. Этого недостаточно, чтобы плакать?
— Ну, если смотреть на дело с такой стороны…
— А с какой еще, Терранс?
— Можно перебирать свои утраты и становиться беднее. Можно вспоминать, чем владеешь, и становиться богаче. Не ты ли недавно жаловалась, что на тебе никто не хочет жениться?
— Ох, Терри. Лучше бы это оказалось правдой… Ты видел Блудсворда?
— Нет.
— Почему?
Странная улыбка пробежала по призрачным губам:
— Когда он рядом, я не рискую даже подглядывать. Он слишком опасен.
— Почему этого никто не замечает?
— Люди смотрят глазами. У тебя зрячая душа, Элли.
Я отбросила подушку и сердито вытерла слезы:
— Толку от нее. Знать бы, существуешь ли ты на самом деле. Может, Китти права и я чокнутая. А ты — мой воображаемый друг.
— Ты не можешь сомневаться во мне и в то же время просить помощи. Выбери что-то одно.
Я подняла голову. Сейчас Терранс почти не просвечивал.
Странно, но он рос вместе со мной. По чуть-чуть, незаметно, но все же. Я раньше думала, что призраки не растут.
Сейчас его издалека можно принять за подростка. Ростом едва с меня, даже чуть ниже. Скуластый, бледнокожий, с раскосыми зелеными глазами. Темные взъерошенные волосы слегка вьются на концах. Короткий жгут косички, от правого виска перевитый разноцветными шнурками.
Красивый. Очень.
Я всегда любила смотреть на него. Как он двигается с мягкой грацией, как улыбается. Любила его негромкий голос. И его жестокую правдивость.
Если бы он был настоящий…
— Тебя ведь никто не видит, кроме меня, Терри.
— Так надо.
— Толку от тебя, — горько сказала я. — Не обнимешь, не утешишь. Одни поучения.
Призрак покачал головой.
— Принцесса, зачем вы ждете, что я буду делать то, что вы и сами в силах сделать?
— Вот об этом я и говорила! Одни поучения. И давно хотела спросить: почему «принцесса»?
— Потому что до королевы тебе еще расти и расти.
Вот всегда он такой.
— Слушай, Терри. А зачем я Блудсворду? Он мог бы найти жену знатнее, богаче…
— А я откуда знаю, — призрак очень натурально удивился. Так натурально, что я поняла: знает, но не скажет. — И да, я дам тебе кое-что гораздо лучше утешений. Совет.
— Дай совет. Что мне делать? Саймон мог бы меня спасти, но Саймона здесь нет.
Терри покачал головой в удивлении:
— Это же очевидно! Найди его и заставь вернуться.
— Как?! Подойти к ближайшему холму и постучать?
— Общение с сестрами плохо влияет на тебя, Элли. Неужели ты откажешься от путешествия только потому, что не знаешь дороги?
Я вскочила и начала мерить комнату шагами:
— Мне нужен проводник. Так, Терри? Хватит намеков, давай сразу к делу! Кто может знать дорогу на ту сторону холмов? Маг?
— Обычный маг здесь не поможет.
— Я же сказала, хватит игры в загадки. Где взять необычного?
— Я слышал про одного…

Глава 3. Услуга за услугу

Франческа 

— Я нужна вам, Ламберт.
День едва перевалил за половину, а в кабинете сумрачно, как под вечер. Слишком мало света дают крохотные оконца, и слишком пасмурно за стенами — второй день, как небо обложено тучами. Серые, низкие, они давят, не дают дышать. В камине потрескивают дрова, отблески огня ложатся рваным красно-желтым кружевом.
— Вы — полукровка, родившийся без тени. В глазах закона это делает вас человеком.
Ламберт леан Фианнамайл яростно стискивает зубы.
— Меня растили для этого. Каждый день, каждый час. Только обучение и работа. Когда отец уехал на год, я правил вместо него. Никто не скажет, что я был плохим таном. Это мое Предназначение. И у меня есть тень…
Я не даю ему закончить:
— Князья и главы кланов не признают вас. И вы это знаете.
Он отворачивается к огню. Блики пляшут на нечеловеческом лице, превращая его в подобие карнавальной маски. Острые уши, высокие скулы — от отца фэйри. Широкий нос, округлые щеки и подбородок — это уже от матери. Огонь отражается в лазурных глазах багряными всполохами.
— Знаю.
— Поэтому я нужна вам. Именно я.
— Что может сделать одна законница? Да еще человечка.
Где-то за окном шуршит унылый ноябрьский дождь. Ох уж эти северные дожди! Холодная морось сутками сыплет и сыплет с серых небес.
Зябко ежусь, подвигаясь к огню. Не будь в резиденции клана Танцующих-с-Ветром так холодно и неуютно, я могла бы подумать, что вернулась в Кастелло ди Нава. Гулкие залы, узкие лестницы, стрельчатые окна, высокие потолки, запах чуть отсыревшего камня. Кажется, выгляни в окно — увидишь виноградники на склонах холмов и Эрану в закатных лучах, услышишь, как перекрикивается стража и блеют козы…
Но в Рино даже зимой теплее и больше солнца.
— Последние шестнадцать лет я изучаю право на стыке законов людей и фэйри. Юридические казусы. Прецеденты. Лазейки. Ваш случай нельзя назвать простым, но если вы наймете меня и будете слушаться, я гарантирую решение в вашу пользу.
Мои слова звучат уверенно и сухо. Убедительно. Так говорят Мастера, рассуждая о своем деле.
Фэйри бесконечно уважают чужое мастерство, оно в их глазах всегда связано с Предназначением. И неважно, что Ламберт — полукровка. Он впитал это с молоком кормилицы фэйри, с наставлениями отца. Он должен поверить.
— Какую оплату вы хотите?
Полированное дерево подлокотника врезается в ладонь.
— Это не будет стоить вам почти ничего. Только немного информации. Услуга за услугу.
Ламберт кривит тонкие губы и молчит. Он уже все понял, но ждет, когда я скажу это вслух. Таковы правила.
— Вы расскажете мне правду, — выдыхаю я и чувствую, как сердце внутри начинает колотиться, точно после долгого бега. — Как вы получили тень?
— Люди, — с отвращением произносит монгрел. — Так и знал, что все этим закончится.
— Я — ваш единственный шанс, Ламберт, — я принуждаю говорить себя все так же медленно и веско, пусть сердце бьется где-то у горла и хочется сорваться на крик. — Доверьтесь мне, и я заставлю князей и танов забыть о вашем происхождении.
Все время, пока он ворошит кочергой угли и думает, я сижу, кусая губы. Нельзя давить, нельзя поторапливать. Пусть подумает…
Он выберет правильно.
Сын главы клана фэйри и смертной женщины. Полукровка, калека, рожденный с жалким подобием тени. Ни толики магии.
Его воспитывали как правую руку наследника, но десять лет назад сын тана Фианнамайла пропал.
А потом случилось необъяснимое. Непонятное, чудесное, невозможное.
Подарившее мне надежду.
Как давно это произошло? Не знаю. Ни Ламберт, ни его отец не спешили кричать на каждом углу о свершившемся чуде. Я впервые услышала о полукровке, когда погиб его отец и оказалось, что в клане Танцующих-с-Ветром нет чистокровных фэйри с Предназначением правителя.
Но есть Ламберт…
Законы бытия неумолимы: невозможно обрести тень, как невозможно стать фэйри, будучи рожденным человеком.
Иногда невозможное все же происходит.
— Я догадывался, что вы здесь ради этого. Зачем еще? Вы — человечка в мире фэйри. Рабыня Стража, несмотря на все ваши знания и уважение Северного двора.
Усмехаюсь на «рабыню», но молчу. Слово «жена» подошло бы куда больше, но я давно оставила попытки разубедить каждого встречного.
И все же против воли рука тянется к ошейнику.
Не просто знак принадлежности моему мужчине и не просто символ рабского статуса. Творение злого чернокнижника, артефакт, заставляющий бездумно подчиняться приказам хозяина, если он того пожелает.
Я так давно ношу ошейник, что уже не помню, каково это — не чувствовать на горле мягкого, но властного охвата. Двадцать лет. Большую часть жизни.
Двадцать лет назад лорд-Страж купил меня у герцога Рино — моего отца. Увез из родной страны, надел ошейник. Странно вспомнить, как я его ненавидела…
Тогда мы оба не знали ни друг друга, ни о той особой связи, которую артефакт создал между нами.
Порой я думаю: могло ли тогда, двадцать лет назад, все пойти по-другому? Могли ли мы понять друг друга без боли, обид, недоверия?
Ошейник — наше благословение и проклятье. Причина, по которой я не старею. Причина, по которой мой мужчина не может жениться на мне — законы фэйри не дозволяют жениться на рабынях.
За бессмертие и вечную молодость нужно платить.
Когда-то я сказала Элвину, что неважно, есть на мне ошейник или нет, если он не пользуется его силой и снимет, как только я потребую.
Я ошибалась…
Мы неравны, и моя зависимость — яд, что ежедневно отравляет нашу близость. В глазах фэйри я рабыня. Человечка в ошейнике. Голос Стража. Любое мое достижение принадлежит не мне — Элвину.
Но если у меня появится тень…
— Не стану вас обманывать, — продолжает мой собеседник. — Нет способа обрести тень. Или есть, но я его не знаю.
— Тогда откуда…
— Случайность, совпадение. Не надо идти по моим следам. Я не хочу вашей смерти. Это гиблое место…
— Место?
Полукровка вздыхает:
— Зачем вам тень?
— Вы спрашиваете, зачем мне бессмертие?
— Я знаю, лорд-Страж и так подарил вам бессмертие. Неужели люди так жадны, что не в силах остановиться на полпути?
Мое возмущение от ханжеских слов столь велико, что прорывается наружу:
— Легко рассуждать о человеческой жадности теперь. Что бы вы сказали десять лет назад?
— То же самое, — он медлит, вглядываясь в мое лицо. — Людям не понять, но тень — это сила, которая всегда дается для чего-то. Поэтому у фэйри есть Предназначение. Хотите, я дам зарок на Великий долг? Великий долг главы клана — хорошая оплата.
Он что же, держит меня за дуру? Смешно сравнивать.
— Нет. Просто расскажите, что с вами случилось.
— Это знание будет бесполезным для вас. Рискнете повторить мой путь — погибнете.
— Или пойму, что вы правы, и не стану рисковать.
Ламберт не верит. Я сама себе не верю. Потому что, если есть хотя бы крохотный шанс, я должна попытаться…

— …Дети? — Элвин отводит взгляд. — Было бы неплохо. Но какой смысл говорить об этом? Очень хочешь наблюдать, как мальчишка, которого мы усыновим, будет взрослеть и стариться? У вечной жизни и вечной молодости есть свои неудобства. 
Он прав, и в этом наша общая боль.
Я представляю себе мальчика со светлыми, как у него, волосами и моими глазами. Или девочку… я бы плела ей косы и рассказывала на ночь сказки.
— Мне всегда казалось символичным, что Стражи бесплодны, — теперь в его голосе столько яда, что хватит отравить всю рыбу в Темесе. — Квинтэссенция бесполезности. 
— Не надо, — тихо прошу я. — Это ведь неправда. 
— О, еще какая правда. Знаешь, нас создавали, как детали механизма. Двенадцать, чтобы с запасом. Если парочка сломается — не страшно. Ну зачем деталям дети? Смешно. 
— Джанис говорил, что все дело в тени. Если бы я… 
Он перебивает меня с неожиданной яростью:
— Больше слушай Джаниса, он вечно носится с дикими идеями. Думаешь, у меня было мало романов с фэйри? 
Подхожу сзади, чтобы обнять его, уткнуться носом в плечо и тихо спросить:
— Кто-нибудь из них хотел от тебя детей? 

Лорды и леди из Братства Стражей, «искусственные фэйри» — так однажды назвал себе подобных Джанис. Шесть мужчин и шесть женщин из человеческого рода, принявшие в дар от ушедших богов волшебную тень, а вместе с ней — магию и бессмертие.
Считается, что Стражи бесплодны, отдали способность к деторождению в уплату за могущество, но я не желаю верить в это. Лишить кого-то навсегда счастья материнства или отцовства — слишком жестоко, а боги добры и милостивы.
У людей есть душа, у фэйри — тень. У людей — дар свободы, у фэйри — бессмертие, могущество и Предназначение. И только Стражи наделены и душой, и тенью. Оттого и способны зачинать детей лишь с обладателями тени.
У фэйри не бывает случайных или нежданных детей. И Ламберт леан Фианнамайл появился на свет потому, что его отец так захотел. Захотел настолько, чтобы отдать частичку себя.
Люди смертны, поэтому им так важно оставить после себя хоть что-то. А Стражи ближе к людям, чем к волшебному народу, как бы горячо Элвин ни спорил с этим.
Иногда я вижу его во сне. Мальчика со светлыми, чуть вьющимися волосами, серыми глазами и знакомой улыбкой. Улыбкой Элвина.
Мой мужчина не хочет обсуждать это. Язвит или делает вид, что ему все равно. Но я-то знаю…
Ламберт тяжко вздыхает:
— Ваша взяла, леди. Видят боги, я предупреждал.
— Сделка?
— Сделка. Если вы заставите кланы признать меня таном, я расскажу обо всем, что случилось тем летом.

Элисон 

Забиралась ли я так далеко от дома в одиночестве? Не помню. Моя память — дырявая ветошь, в нее задувает ветер и сыплет мелким песком время. Я не знаю, убегала ли когда раньше из дома. Кажется, нет.
Помню, как была в Рондомионе в прошлом году на зимней ярмарке. Мороз кусал щеки, падали крупные снежинки. Мы с Китти зашли в булочную и взяли выпечки. Она восхитительно пахла ванилью.
Сейчас город казался неухоженным и встрепанным. Сырой ветер от реки пробирался под плащ, выдувал остатки тепла. Из туч сочилась мелкая морось.
Извозчик высадил меня на окраине, но уезжать не спешил. Я шла по еле заметной тропке среди развалин и чувствовала спиной его любопытный взгляд.
Наверное, сюда нечасто приезжают одинокие девушки. Хорошо еще, что я догадалась переодеться в простую одежду.
Только свернув за поросшие пожухлой травой руины здания, я почувствовала себя свободнее. Впереди за провалом арки начиналась чернота. Остатки крытой галереи.
— Вон та башня. Дальше я не пойду с тобой, Элли. Сними кольцо и спрячь его где-нибудь здесь. Например, под тем камнем.
— Почему?
Оставить здесь Терри?! Лишиться друга, который всегда был со мной, с двенадцати лет?
Я же без него ничего не смогу! Я даже не помню, как это — быть совсем одной.
— Нельзя. Колечко слишком приметное. И я должен ждать тебя здесь. Чтобы ты вернулась.
— Терри, пожалуйста! Я боюсь.
— Не бойтесь, принцесса. Вам все по силам. Главное, не забудьте взять с него клятву. Слово в слово, как я учил.
Мой безжалостный придуманный друг. Он не верит ни в какие «я не могу» и смеется над жалобами.
— А если маг откажется?
— Тогда и будем думать, что делать. — Он кивнул в сторону зловещего черного туннеля. — Иди. Просто пройди насквозь, считая шаги. И ничему не удивляйся, когда выйдешь.
Я сняла колечко и теперь вертела в руках. Выпустить было страшно. А вдруг не найду потом?
— Там темно.
— Темно, но безопасно, обещаю. Представь, что гонишься за кем-то. Например… за кроликом в камзоле.
— Кролик в камзоле, — пробурчала я себе под нос. — Здравствуй, Очередная Невероятная Галлюцинация. Элисон, очень приятно.
Ветер разнес по развалинам смех моего друга.

* * *

В туннеле было сыро и жутко, поэтому я, чтобы отвлечься, представляла себе кролика в камзоле, как советовал Терри. Как этот кролик вышагивает важно, на задних ногах — нельзя же на четвереньках в камзоле. И уши длинные повисли по разные стороны от морды.
Эти мысли так отвлекли, что я даже бояться забыла. А когда вышла с другой стороны — ахнула.
Потому что мир стал другим.
Невозможно ярким и четким. Суровым и прекрасным.
Настоящим.
Как будто раньше я жила в выгоревшей на солнце фреске, а теперь ее раскрасили заново.
Деревья, развалины, река рядом — все осталось на том же месте. И все же изменилось. Мне вдруг подумалось, что именно таков их настоящий облик.
Древняя часовая башня больше не казалась заброшенной. Росший на ней вьюнок превратился в дерево — гладкое, мощное, как мускулистое тело. Я откинула капюшон, да так и застыла под мелким моросящим дождем, разглядывая, как камень и лоза сплетаются в объятиях.
Только когда за шиворот начало затекать, я вспомнила, что не просто так здесь, а по делу. Помялась перед дверью, набираясь смелости. А потом все-таки постучала…

Элвин 

Тихое царапанье со стороны двери я услышал далеко не сразу. А услышав, задумался, стоит ли открывать. Франческа уехала в Сэнтшим, ей втемяшилось в голову выиграть дело Ламберта леан Фианнамайла. Похвально, но безнадежно: фэйри никогда не признают полукровку таном.
Я был один и не ждал гостей. Уютное кресло, огонь в камине, интересная книга и дождь за окном — что еще нужно для хорошего осеннего вечера?
Потом любопытство победило, и я спустился посмотреть, кто там скребется.
— Мне нужна помощь, колдун! — огорошила она меня прямо через порог.
Я приподнял бровь и смерил ее взглядом. Раз пять. Потом кивнул:
— Ну конечно. Я же известен в Рондомионе как главный помогайка. Отчего бы сельским девкам не бегать ко мне каждый раз, когда нужно сделать приворот или скинуть ребенка?
Судя по одежде, даже не горожанка — крестьянка. Молодая и довольно хорошенькая, хоть последнее утверждение лучше проверить еще раз, когда обсохнет у камина. Волосы сосульками, губы дрожат, плащ весь мокрый.
Я посторонился и сделал пригласительный жест. Девчонка, поникшая было при моих словах, снова оживилась. Бочком пробралась мимо и застыла нерешительно в холле.
Она зря боялась, что я ее прогоню. Крестьянская девчонка, которая сумела зайти на Изнанку, да еще и сделала это в поисках моего общества, — явление уж слишком нетипичное, чтобы захлопнуть дверь перед ее носом.
Как минимум ее кто-то научил.
Я пригласил девушку в гостиную и даже предложил вина. Она отказалась. Сесть в кресло — тоже. Стояла передо мною, теребила пальцами край нарядно вышитого пояса и отчаянно трусила.
Я решил не подкидывать ей реплики. Раз у девчонки ко мне дело, пусть излагает. А она молчала. Отводила взгляд и снова возвращалась к моей левой руке. Пялилась на нее, как на ярмарочного уродца. Я почувствовал, что раздражаюсь от такого внимания. Да и пауза слишком затянулась, пора прекращать спектакль…
Но крестьянка наконец решилась.
— Я прошу помощи, колдун.
А хороша пейзаночка. Я даже залюбовался. Статная, ладная, не похожа на крепко сбитых деревенских бабищ. Не иначе как заезжий рыцарь или лорд улучшил породу в ее деревеньке.
— Я это уже слышал. И я не помогаю бесплатно.
Я вообще не помогаю, будем честными. Ни бесплатно, потому что благотворительность развращает. Ни за деньги, потому что не нуждаюсь в них.
— У меня есть чем заплатить, — плащ слегка распахнулся, когда она потянулась к кошельку на груди.
— Намекаешь на то, что я нищий? Не оскорбляй меня, женщина, мне не нужны твои крестьянские гроши.
— Это большие деньги.
— Да хоть все сокровища короны. Предложи действительно достойную плату или уходи.
— Простите. Не хотела вас обидеть, — ее голос задрожал.
Предположение, что этот милый ребенок мог меня обидеть, вызвало улыбку. На самом деле я самым бессовестным образом развлекался за ее счет.
— А что бы вы хотели? — ее голос дрогнул.
— У меня все есть.
Почти правда. Было немного любопытно, как она попала на Изнанку и откуда узнала про меня. Но вряд ли эта информация могла послужить достойной оплатой.
— Как зовут тебя, прелестное дитя?
— Элли… — она откашлялась. — Элли Браун.
— И какой помощи ты хочешь от меня?
— Мой… мой жених. Саймон. Он исчез. Куч… кузнец видел, как его похитили ши.
Я приподнял бровь:
— Похитили?
— Да, — казалось, что это невозможно, но она покраснела еще больше. — Он ушел за ним… за ней. Мне нужно вернуть Саймона. Вы поможете?
Тут мне захотелось выругаться. Потому что я наконец ее узнал.
Элисон — так ее звали. Старшая дочь лорда Генри Майтлтона. Я встретил ее, когда хоронили брата Франчески.
Сколько лет прошло? Шесть или восемь… тогда на похоронах патера Вимано она была совсем девчонкой — платье с кружавчиками, косички.
А рыжий Саймон совсем не был ее женихом. Он был ее братом.
Пусть в последние годы я стал частым гостем в человеческом мире, привыкнуть к тому, как быстро взрослеют и стареют смертные, так и не смог. В мире фэйри, где все неизменно и каждый год похож на предыдущий, слишком легко позабыть про время.
Девочка выросла. И превратилась в женщину. Весьма привлекательную женщину, это невозможно было не заметить даже сейчас, когда она была мокрая, продрогшая, в простом крестьянском платье.
Не знаю, что меня больше завело — собственная невнимательность или ее ложь, но я почувствовал настоящий азарт.
— Смотря что ты предложишь взамен.
Элисон, похоже, держала меня за идиота, способного купиться на дешевый маскарад. И что обидно, я на него почти повелся.
Зачем ей это? Надеется, что с крестьянки потребуют меньшую оплату?
Хоть бы волосы перекрасила!
— Вы не хотите денег. Тогда что? Услугу?
— Может быть. И какую услугу ты можешь предложить, Элли Браун?
— Не знаю, — ее голос звучал так проникновенно-наивно, просто невинная овечка. — Какую?
— Ну… — протянул я, гадко улыбаясь. — Я мужчина. А ты весьма хорошенькая.
Вместо того чтобы вспылить, она испугалась.
— Меня? Вы хотите меня? — спросила девушка хриплым шепотом.
— Именно.
Элисон задумалась. Я не торопил. «Элли Браун», ха! Пусть поймет, что со мной игры в бедную сиротку не прокатят, назовет себя, и тогда мы попробуем еще раз, сначала.
— Хорошо, — после долгой паузы выдавила девчонка.
— Что?!
— Я согласна.
Она что же, думает, я так шучу?
— Тогда я хочу посмотреть на товар.
Девушка вздрогнула всем телом, уставилась на меня зелеными глазищами. Я все ждал, когда она возмутится, но она молчала, вцепившись в край плаща побелевшими пальцами.
— Давай. Раздевайся или проваливай.
Показалось, сейчас девчонка отвесит мне пощечину. Но она глотнула воздуха и кивнула.
Пальцы откинули капюшон, расстегнули фибулу на плаще, и тот опал бесформенным куском ткани к ее ногам.
Дочка графа Сэнтшимского действительно собирается раздеться в качестве предоплаты за услуги? Как дешевая шлюха?
Я даже засомневался в собственных выводах. Глянул еще раз, внимательнее. Может, просто похожа?
Зеленые глаза на бледном лице кажутся огромными, капли воды поблескивают на густой гриве. Прошлой зимой я добыл лису со шкуркой такого же изумительного темно-рыжего оттенка, чуть светлее шерсти Гейла. Золотистая тонкая кожа. Полупрозрачная, аж вены видно. Нос и щеки усыпаны конопушками. Овал лица аристократичен — такие нежные черты нередки на картинах разеннских художников.
Не сказать, чтобы классическая красивая кукла, но в ней было что-то очень привлекательное. Быть может, сочетание беззащитности, порочности и дерзости.
Она? Не она? Непонятно.
Но хороша! Удивительно хороша, рыжая.
Медленно-медленно ее пальцы потянулись к шнуровке на груди, распустили завязки…
Никогда не видел, чтобы женщина предлагала себя с таким преисполненным отчаяния достоинством.
Платье упало рядом с плащом, и девчонка осталась в тоненькой полупрозрачной сорочке, не скрывавшей, но подчеркивавшей ее прелести. Она бросила на меня безумный взгляд и стянула рубаху.
Пожалуй, что слишком худая — ребра видны под кожей. Россыпь веснушек по плечам. Грудь красивой формы, со слегка вздернутыми, заостренными сосками. Я залюбовался. Не люблю плоских. Ноги стройные и длинные.
Породистая молодая кобылка.
«Нет, — поправил я себя мысленно. — Не кобылка — девушка».
Грязь к ней не липла, словно и не она стояла обнаженной, готовая заплатить собственным телом. Огонек жертвенности в зеленых глазах, до крови закушенная губа, стыдливый румянец на лбу, щеках и даже шее.
Проклятье, если бы не сеньорита, я не раздумывая воспользовался бы этой возможностью.
— Повернись.
Как и думал — никаких следов порки на ухоженной коже. Слишком ухоженной и тонкой для сельской девки. Нежные ручки — ни единой мозоли, не знавшее загара лицо. Будь я проклят, если она крестьянка!
Тогда какого гриска?
Элли зябко повела плечами:
— Можно одеться?
— Можно.
Одевалась она быстро и неловко. То отворачивала пылающее лицо, то снова косилась. Губы девчонки дрожали.
Ладно, предположим, рыжий Саймон и правда приглянулся кому-то из ши. Это совершенно не объясняет, почему его сестра здесь. Не похоже, чтобы для нее было в порядке вещей вот так раздеваться перед мужчиной. Что за извращенная любовь к брату, ради которой знатная женщина соглашается на… а, будем называть вещи своими именами! На проституцию.
— И что скажет твой жених по поводу такого способа оплачивать услуги? — ехидно поинтересовался я.
— Он поймет, — без колебаний ответила Элли.
Ха! Хотел бы я посмотреть на мужчину, который поймет такое.
— Милое дитя, ши не крадут людей. За ними уходят добровольно и с радостью.
— Я знаю, — Элли опустила голову. — Но я сумею его вернуть… Вы поможете?
Куда я денусь? Девчонке удалось по-настоящему раздразнить мое любопытство.
— Сделаю, что смогу.
Пора было заканчивать спектакль. Признаться, что я ее узнал, и сказать, что помогу просто так.
— Поклянитесь!
— Хорошо. Клянусь.
— Не так.
— А как?
Она сказала. Классическая клятва фэйри вроде той, которую я дал в свое время Марцию Севрусу.
И вот тут все мое благодушие как рукой сняло.
Потому что предложенная Элли формулировка обязывала меня не просто найти загулявшего Майтлтона, но и вернуть парня в родительский дом.
Ненавижу, когда меня держат за идиота и пытаются использовать втемную.
Первым порывом было выставить девицу вон. Но моя вечная проблема — излишек свободного времени и неуемное любопытство.
Ладно. Раз уж девочке так захотелось поиграть во взрослые игры с клятвами — поиграем.
— Поклянусь, если ты расскажешь, кто научил тебя этой клятве и показал путь к моему дому.
— Мой друг.
— И кто он такой?
— Его зовут Терранс.
— Расскажи о нем.
С ее слов выходило, что этот Терранс — обычный фэйри, ничего интересного. Дружба фэйри с людьми (да и не только дружба) редко, но встречается.
Понимала ли сама Элли, каким подловатым душком веяло от ее клятвы? Или просто повторяла слова, которым ее научил приятель?
Плевать! Такие сделки действительны, только если оба участника договора обладают магической силой. Тогда их могущество становится залогом. В нашем случае получалось пустое сотрясение воздуха.
Мы произнесли клятву и скрепили договор рукопожатием.
— Так, теперь о важном. У тебя есть родные, близкие, друзья, обязательства?
— Зачем это?
— Надо. Еще раз. Родные, близкие, друзья, обязательства?
— У меня есть мать… — Элли немного помедлила. — Две сестры, дядя, Терранс…
— Это не праздный вопрос. Путешествие будет опасным, и, если тебя ничего не держит в этом мире, ты можешь не вернуться.
— Я рискну.
— Хорошо. Мы отправляемся на Эмайн Аблах.
Элли не стала причитать и благодарить, и это мне понравилось. Только на лице застыло такое облегчение, словно она ожидала, что я потребую оплату вперед и немедленно.
Глупая девочка, тебе еще придется узнать, что все жертвы и вся ложь были напрасны.

Глава 4. В стране вечного лета

Элисон 

Теперь я знаю, что я шлюха.
Приличная женщина бы в обморок упала. Или дала ему пощечину. Или закатила скандал. А я — разделась.
Еще помню, что в тот момент подумала: почему бы и нет? Если маг поможет, значит, все не напрасно. А если не поможет, будет Блудсворду неприятный сюрприз.
Мы, шлюхи, вообще очень практичные.
Если теперь мне кто-то предложит руку и сердце, я должна буду отказать. Не могу же я выйти замуж, не предупредив будущего супруга, что его избранница — падшая женщина. А как о таком рассказывать?
К счастью, никто не предлагает, поэтому проблемы нет.
Не знаю, согласилась бы я, будь маг страшным горбуном, как Блудсворд. Но он горбуном не был. И не был старцем с длинной бородой, как в сказках. Молодой, даже красивый, несмотря на жуткую руку. Светловолосый, с холодными глазами и неожиданно обаятельной улыбкой. Мне показалось, он немного похож на офицера, с которым я целовалась два года назад. Не совсем взаправду, не в губы целовалась. Мне очень хотелось, но тогда я еще надеялась выйти замуж и знала, что нельзя позволять мужчине лишнего. Поэтому разрешила только чмокнуть меня в щеку. А потом сбежала. А Терри еще ругался, что я становлюсь похожей на Китти.
Это Терри придумал — переодеться, чтобы без помех доехать до столицы. Все будут искать знатную леди, а если я оденусь как крестьянка, меня никто не узнает. Другого платья я не захватила, поэтому пришлось идти к магу так.
Повезло, что колдун принял меня за сельчанку. Знай он мое настоящее имя, я бы никогда не смогла раздеться — стыдно. Так бы и вернулась домой ни с чем.
Может, не стоило врать про жениха? Но я подумала: если скажу, что Саймон мне брат, маг откажется помогать. Мол, отстань, не мешай, у юноши любовь.
В сказках дева всегда вызволяет любимого.
Так что я не только шлюха, но и лгунья.

* * *

Красивый конь у мага. Я не встречала раньше лошадей с длинной шерстью, как у собак. Хотела его погладить, но колдун поймал меня за руку.
— Гейл у нас как девица. Не любит, когда его лапают.
Конь в ответ сердито фыркнул, как будто понял все, о чем мы говорили, и выпустил из ноздрей две струйки дыма, а по рыжей шерсти пробежали искорки. Я уставилась на него в полнейшем восторге.
А потом я поняла, что попала в сказку. Потому что из темного угла выкатились два мохнатых карлика. И принялись седлать чудо-коня. Я глаз отвести не могла, наблюдая, как они ползают вверх-вниз по стремянке, надевают потник, затягивают подпругу.
— Не боишься?
— Нет. А надо?
— Не надо, — маг улыбнулся по-доброму, и я не смогла не улыбнуться в ответ.
Странно: когда я просила его помочь, он разговаривал совсем по-другому. Более жестко, высокомерно. Мне даже показалось, что он за что-то злится на меня. А теперь колдуна как подменили. Я понимала, что надо бы ненавидеть его за цену, которую он потребовал, но не получалось.
Я же сама согласилась.
Карлики управились с седлом, шмыгнули в угол и растворились, как будто их и не было. Мне хотелось задать сразу столько вопросов, что я совершенно не знала, с чего начать. Да и не знала, захочет ли маг ответить.
Он вывел коня наружу. Дождь уже не крапал слегка, но лил. И небо сердито громыхало, намекая, что будет гроза.
— Готова к самой безумной скачке в своей жизни?
Я не была уверена, что готова, но кивнула.
Так и не поняла, как он в седле оказался. Только что стоял рядом, и вот…
— А я?
Он хлопнул рукой перед собой:
— Только так. Ни один конь не угонится за Гейлом.
Я хотела спросить, как же я залезу на коня, когда карлики утащили стремянку с собой, но поймала взгляд мага и поняла: это испытание мне. На находчивость. Я же в сказке, а в сказках герой всегда должен доказать, что достоин помощи.
К счастью, совсем рядом стояла колода. Я кивнула и влезла на нее, а маг меня подхватил и усадил перед собой.
— А куда мы поедем?
— К морю. Как иначе попасть на остров?
— Но будет буря. И ночь скоро.
Он рассмеялся.
— Буря — это прекрасно! Держись крепче.

Элвин 

Вокруг бесновался ветер, чернота пеленала нас и хлестала плетями дождя. Вихри визжали, ревели и выли на разные голоса. А мы летели, рассекая тьму, грязь, воду и ветер. Гейлу не нужны маяки. Плоть от плоти бури, он не знает усталости или страха. И чем яростней негодовали ветра, тем быстрее скакал Гейл сквозь непроглядный мрак штормовой ночи.
К рассвету буря выдохлась, и Гейл перешел на шаг. Элли изумленно оглядывалась по сторонам. Привычные холмы и леса, окружавшие Рондомион, сменились камнями и скалами. То тут, то там вставали седые, покрытые мхом дольмены. Стало гораздо холоднее, а в воздухе запахло солью и морем.
— Мы так далеко уехали? — Она дрожала от холода, ее плащ и платье насквозь промокли во время скачки. Я обнял ее одной рукой, прижал к себе и невольно вспомнил, как соблазнительна рыжая без одежды…
Если забыть о ее неумелой лжи и попытке манипуляции с клятвой, Элли держалась замечательно. Не боялась, не задавала глупых вопросов, не ныла и не требовала к себе особого отношения.
Она начинала мне нравиться. По-настоящему нравиться. Проблема…
— В бурю для Гейла нет преград, кроме моря. Ты замерзла?
— Немножко, — она улыбнулась посиневшими губами.
Скалы расступились и вывели нас к обрыву. Впереди все пространство, что мог охватить взгляд, занимало серое море и такое же серое хмурое небо. А прямо у ног начиналась почти незаметная тропа, ведущая вниз, туда, где черные волны в клочьях грязной пены с обреченным упорством штурмовали скалы.
Я спрыгнул с коня и снял свою замерзшую спутницу. Она прижалась ко мне, мелко дрожа, зубы выстукивали негромкую дробь.
Гейл недовольно фыркнул, когда я хлопнул его по шее.
— Скачи домой.
Он покосился неодобрительно, но послушался и потрусил обратно той же тропинкой.
Я снял с пояса рог, поднес к губам и повернулся к морю. Тяжелый, низкий и хриплый звук пронесся над водой, и скалы застонали, подхватив заунывную ноту. Налетевший ветер высушил мои волосы и одежду, рев рога отразился от водной глади и устремился в небо, чтобы снова вернуться в море. Дольмены, волны, чайки, короткий бурый мох и свинцовые облака подпевали звуку рога, и из шорохов, плеска и стонов начали складываться слова древней страшной песни.
Сгустилась, схлопнулась, клочьями повисла на облаках тьма, черными снежинками высыпалась на воду, закружилась водоворотом. Элли шумно вдохнула и дернулась, словно собираясь сбежать. Этого еще не хватало! Я опустил ей руку на плечо и сжал пальцы, она тихо ойкнула.
— Пошли, — скомандовал я, пропуская ее вперед по тропинке. Она посерела от ужаса, но подчинилась.
Спускалась девчонка медленно, отчаянно цеплялась за руку, не отводя взгляда от моря, где черные снежинки уже собрались в борта, весла, паруса. С каждым нашим шагом вниз корабль становился объемнее и реальней. Вот он похож на силуэт, обрисованный углем на серой воде. Шаг. На силуэте появились доски, а на парусе — полоски. Шаг — носовая фигура сложилась в оскаленную драконью пасть. Шаг — пространство раздвинулось, и корабль встал перед нами во всем своем чернильно-черном великолепии.
Последний шаг, и с корабля навстречу спустился грубо сколоченный трап.
Здесь мелко и много острых камней, о которые бьются даже лодки рыбаков. Неважно. Мой корабль ходит по иным морям.
Я подтолкнул Элли:
— Ну, иди же!
Она еще раз бросила на меня отчаянный взгляд, сглотнула и ступила на трап. Я нарочно не стал вдаваться в объяснения. Было интересно, выдержит ли девчонка.
Не сбежала. Поднялась по шаткому трапу и встала у борта, вглядываясь вниз. Хрупкая фигурка, завернутая в насквозь промокший плащ.
Наверное, мне хотелось, чтобы она струсила. Или хотя бы повела себя истерично и неумно. Чтобы это наваждение прекратилось. Ее наивность, открытость, красота и, чего уж скрывать правду, доступность превращали девушку в слишком большой соблазн.
Проблема…

Элисон 

— Какой странный корабль. И до сих пор не видно никого из команды.
Он покачал головой:
— Будет лучше, если ты никого из них и не увидишь.
Я поежилась, глотнула вина, которое маг налил в кубок, и не ощутила вкуса. Здесь все было каким-то серым, словно само пространство выпивало у жизни краски. Бесцветие просачивалось из каждой щелочки, звуки вязли, вещи теряли объем.
Только мерный скрип, что шел от весел, и был настоящим. Негромкий, но такой противный. Хотелось заткнуть уши, лишь бы его не слышать.
— Почему нельзя было нанять обычный корабль?
— О! А у тебя есть карта пути до Эмайн Аблах? Что же ты молчала?!
Мне стало стыдно. Понятно же, что я в сказке, здесь свои законы. В страну ши не попасть обычными путями. А маг взглянул на меня и смилостивился:
— Корабль Проклятых — единственный способ быстро попасть на Яблоневый остров, который я знаю. Холмы мне неподвластны.
— И сколько нам плыть?
— «Сколько» — неподходящее слово. Здесь нет времени.
Он был прав.
Здесь не было ни времени, ни вещей, одни иллюзии. Моя одежда промокла до нитки, но я не ощущала этого, как не ощущала и холода. Ничего. Пустота. Тоскливая серая пустота.
— Но почему он… такой?
— Это давняя и унылая история.
— Я слышала легенду о воинах, нарушивших клятву.
— Значит, ты и так все знаешь.
— Я почти ничего не помню. Расскажите…
Он нахмурился. Мне показалось, что он совсем не хочет об этом говорить. Я бы и не стала спрашивать, но молчание было слишком тягостным. Хотелось заполнить тишину хоть чем-то.
— Люди сплошь и рядом нарушают данные друг другу обещания, но эту клятву принимал не обычный человек. И он обиделся на такую необязательность.
— И что?
— Проклял, как обычно принято у могущественных ублюдков. Слышишь? — маг замолчал, и в наступившей тишине снова раздался мертвенный скрип. — Они все еще там. Всегда на своих местах, у весел, у руля…
Тоска навалилась, как тяжелый камень, придавила к полу. Даже страх куда-то делся, словно его пеплом присыпало. И вино не пьянило. И человек рядом вдруг показался мне древним и усталым.
Мне так отчаянно захотелось тепла в этой бесконечной серости, что я чуть было не взяла мага за руку. Но он посмотрел хмуро, будто знал об этом моем желании и не одобрял его. Поэтому я постеснялась.
Еще подумала, что не спросила его имени, а теперь уже неловко. Он-то мое спросил…
Мой проводник усмехнулся:
— Кстати, проклятье все еще в силе. Так что не давай необдуманных обещаний, если не хочешь провести здесь посмертие. О, чувствуешь, запахло яблоками? Приплыли.
Мы вышли на палубу. Впереди из серого промозглого ничто вырастал силуэт берега.
И на берегу было лето.
Цвели яблони, солнце играло в бирюзе прибрежных волн. А прямо у песчаной косы выстроилось два десятка статных золотовласых воинов с луками в руках.
— Я смотрю, Мэй лично вышла встретить гостей, — колдун кивнул на женщину в белом платье, стоявшую во главе отряда. — Как считаешь, мы должны почувствовать себя польщенными?
— Не знаю.
Опять он шутил о чем-то, чего я не понимала.
Вблизи женщина оказалась еще красивее, чем я ожидала. И у нее действительно были зеленые волосы. Не парик. А еще алые губы и сияющая кожа. Тонкие, насмешливо изогнутые брови, высокий лоб, чуть вытянутый овал лица и горделиво изогнутая шея. В руках женщина сжимала выточенный из камня посох. Тоже зеленый, в тон к волосам.
— Ну и ну, Элвин, ты ли это? И что это за забавная зверушка рядом с тобой?
В голосе незнакомки слышалось столько высокомерия, что все мое восхищение ее красотой сразу прошло. Она смотрела на меня с презрительно-брезгливой улыбкой, словно гадкое насекомое углядела. И я сразу под этим взглядом вспомнила, что на мне крестьянское платье, грязное и мокрое. И волосы грязные и спутанные. И вообще вид как у нищенки.
Маг опустил руку мне на плечо:
— Познакомься, Элли. Это моя сестра Мэй. Нетрудно догадаться, не так ли? Очаровательные манеры и врожденная вежливость — это у нас семейное. А еще она регент ши. Тоже в некотором смысле семейное…
— Королева!
— Регент. Королеву зовут Августа.
Я только глазами хлопала, слушая, как они цапаются. Вот тебе и «необычный маг», спасибо, Терри! Ух, когда заберу кольцо, все ему выскажу! Мог бы хоть предупредить…
— Королева! — почти прошипела женщина. — Августа не вернется, ей и на Изнанке с мужем хорошо. Зачем приехал?
Он ухмыльнулся:
— А если я скажу, что соскучился по дорогой сестре, ты поверишь?
— Нет!
— И правильно. Я был так обеспокоен, когда узнал, что ты перешла на селюков, что решил вмешаться. Фи, сестричка, как же твой хваленый вкус? Не боишься за репутацию?
Королева удивилась. Очень-очень удивилась, а у меня от страха аж внутри все скрутилось. Я поняла, что сейчас колдун узнает мое настоящее имя. И будет так стыдно, что хоть в море прыгай. Получится, что я лгунья, выставила его дураком перед сестрой.
Ну почему я об этом не подумала, когда врала? Надо признаться, пока не поздно!
Я шагнула вперед, но сказала совсем не то, что собиралась.
— Милостивая королева, я прошу отпустить моего… моего жениха Саймона, — выпалив это, я зажмурилась и приготовилась, что сейчас меня разоблачат и высмеют.
Ой, ну какая же я бестолковая! И трусиха к тому же.
Но она не торопилась выводить меня на чистую воду.
— Значит, ты здесь, чтобы помочь простой крестьянской девочке, Элвин? Как трогательно.
— Не менее трогательно, чем твоя страсть к простому крестьянскому мальчику.
— Пожалуйста, — протянула я и поняла, что голос дрожит. — Позвольте ему вернуться в мир людей. Здесь он всего лишь игрушка, а дома его ждет семья…
Она наконец снизошла, чтобы ответить мне:
— Понимаю твое горе, замарашка. Но Саймон отправился в мое королевство добровольно, и я не хочу отпускать его. Этот мальчик развлекает меня.
— Позвольте хотя бы увидеть его…
— Не позволю, — отрезала королева.
Это был конец. Пройти весь путь и уйти ни с чем, потому что мне не дадут даже поговорить с братом?! Вернуться домой, где уже поджидает Блудсворд?! Я плохо умею ненавидеть, но в тот момент почувствовала настоящую ненависть к этой злой женщине.
За что она так?
Маг стиснул мою руку чуть выше локтя, как бы предупреждая не лезть. И снова заговорил:
— Хочешь выгнать нас, Мэй? А как же испытание?
— Это ничего не изменит. Саймон не хочет возвращаться.
— Пусть скажет об этом, глядя в глаза своей невесте.
— Хорошо, — ее многозначительная улыбка не предвещала ничего хорошего. — Я подберу для тебя испытание, девочка. Но не будем беседовать на берегу, подобно смердам. Будь моим гостем, Элвин. Отдохни в моем доме, попробуй моего сидра.

* * *

Это была не ванная, скорее уж маленький бассейн. Выложенный разноцветной мозаикой край начинался вровень с полом. Под тяжелой шапкой пены бурлила вода. Как в котле на огне.
Представилось: внизу, в подземелье, горит костер. И мохнатые карлики, вроде тех, которых я видела у мага, всё подкладывают и подкладывают в него дрова. И смешно, и страшно. Как бы не свариться!
Я нерешительно тронула воду пальцами ног. Горячая, но не обжигает. Набралась смелости, шагнула в пушистое, пахнущее ландышами облако. Сразу стало так хорошо! Озябшие пальцы чуть покалывало, и память об осенней буре и туманной жути медленно уходила. Горячие струи били со дна, поглаживая тело. Я откинулась на бортик, ощущая такую блаженную, сладкую усталость…
И заснула.
Проснулась оттого, что маг тряс меня за плечо.
— Приятных снов.
— Ой, — мне стало стыдно. Он пустил меня первой, потому что я обещала быстро. — Извини.
— Не вылезай, мы вдвоем прекрасно поместимся.
Я снова ойкнула и оглянулась в поисках своей одежды. Надевать ее, замурзанную и вонючую, на чистое тело ужасно не хотелось. Но что поделать, когда всей одежды у тебя только грязное крестьянское платье?
Его не было. Ни платья, ни сорочки, ни плаща. А я точно помнила, что оставила их на лавке. Теперь там лежали только два полотенца.
Маг начал расстегивать камзол.
— Где мои вещи?
— Служанка унесла.
— А как тогда… — Я снова огляделась. Ничего похожего на одежду в купальне не было.
— Как-нибудь. — Он снял рубашку, и я, вспомнив наставления мисс Уайт, зажмурилась.
А потом открыла один глаз, чтобы подглядеть. Чуть-чуть, в щелочку.
Сразу бросилась в глаза его рука. Я думала, она целиком медная, а оказалось, что нет. До запястья — нормальная, человеческая. А из запястья вырастали темные жгуты. Сплетались, свивались в единое целое, как изгородь из лозы или корзина. А бронзовые накладки сверху прикрывали и защищали эти жгуты.
Мне стало до ужаса любопытно, зачем магу такая рука. Но я постеснялась спрашивать.
Он расстегнул пряжку пояса, и тут я опомнилась. И вскочила.
— Останься. Я тебе спинку потру.
— Н-н-не надо… — Выбраться из бассейна удалось не с первого раза. Разомлевшее в тепле тело никак не желало слушаться. Наконец я перевалилась через бортик и прошлепала, оставляя мокрые следы, к полотенцу. Завернулась в него и выскочила за дверь.
Вслед мне летели его смех и издевательское «Подожди меня в кровати».

* * *

В кровать я из принципа не пошла. Села на диванчик, обняла себя за плечи. С мокрых волос стекали струйки воды, пропитывали пушистое полотенце.
Только сейчас я до конца поняла, на что согласилась в уплату за возвращение Саймона. И как же противно стало от этого понимания.
Признаться, я довольно бесстыжая. Нельзя вырасти стыдливой, когда у тебя друг-призрак, который всегда с тобой. Точно знаю, что Терри за мной в ванной подглядывал, и не раз.
Если бы маг немного поухаживал, я бы уступила. Наверное. Все равно старой девой останусь, а так хоть будет что вспомнить. Но от осознания, что он меня купил, что я не могу отказаться и ничего не решаю, становилось гадко. Я даже заплакать хотела, но потом передумала. Сначала надо Саймона вернуть, потом буду плакать.
Королева поселила нас в одних покоях. Я, когда узнала, хотела возмутиться, но колдун посмотрел, как взглядом облапил, и спросил:
— Имеешь что-то против?
А я вспомнила про нашу сделку и не нашлась, что возразить.
Ужасно быть падшей женщиной. Никакого к тебе уважения.
Комната была совсем простая и почти без мебели, зато с окном во всю стену. За стеклом виднелись верхушки деревьев и морская бескрайняя синева. Еще одну стену занимало зеркало, а две другие покрывала тончайшая роспись, изображавшая лесную чащу. Деревья смотрелись совсем как живые — каждая веточка, каждая прожилочка на листочке выписаны. Будто сидишь среди настоящих зарослей. Сквозь стекло лилось солнце, плясало в кронах нарисованных деревьев и отражалось слепящими бликами в зеркале.
Маг появился неслышно. Прошел мимо почти голый, только полотенце на бедрах, и рухнул на кровать.
Я отвернулась, потому что все это ужасно неприлично, но в зеркале тоже был колдун. И я начала его разглядывать, потому что неприличное всегда интереснее приличного.
Раньше я видела только одного полуголого мужчину — разеннского героя Луция Грозного на картине в комнате маменьки. У героя были борода, палица и огромные мышцы буграми — я в детстве думала, что это у него болезнь такая, от которой тело опухает.
Колдун смотрелся как-то… естественнее, чем герой с картины. Не такой мускулистый, не такой волосатый.
И еще было в нем что-то хищное, порочно-привлекательное…
Стоило мне подумать эту мысль, как маг повернул голову, встретился со мной взглядом и подмигнул. Я покраснела.
— Почему вы не сказали, что она ваша сестра?
Он гадко ухмыльнулся:
— Ты не спрашивала.
Как я могла о таком спросить, если не знала?
А если подумать, то я тоже не сказала, что Саймон — мой брат. И получается, что мы оба были нечестны. И оба смотрелись бы дураками, пожелай королева нас опозорить. Она-то всю правду знает.
— Как тебе Мэй? — продолжал он насмешливым голосом.
— Она красивая, — я решила не врать. — Но неприятная.
Маг рассмеялся:
— Мэй спесива, как купчиха, получившая титул. И совершенно не умеет держаться. Так отчаянно и безуспешно подражает Исе.
— Кто такая Иса? — Задав вопрос, я тут же забыла о нем, потому что по поверхности зеркала прошла рябь, как по воде от ветра. И почти сразу прекратилась.
— Княгиня фэйри. Умная стерва с бесподобным вкусом. Сестренке до нее как до луны…
Я глазела на свое отражение, почти не слушая рассуждения мага. Элисон из зазеркалья смотрела с подозрением, а само зеркало больше не двигалось: твердое и основательное даже на вид.
— Эмайн Аблах — слишком бесконфликтное местечко. Местному народу королева нужна в роли Майского древа, — продолжал маг. — Нарядить и водить вокруг нее хороводы. Они могли бы посадить на трон заводную куклу. Уверен, кукла справится не хуже Мэй. Сестричка это чувствует, вот и дурит с тоски. Крутит любовь с человеческими мальчишками, чтобы почувствовать себя нужной.
Зеркало снова колыхнулось, и мне послышалось сердитое шипение. Я обернулась на мага, но тот даже ухом не повел. Словно ничего не было.
Я даже ущипнула себя чуть повыше локтя. От щипка стало больно.
У меня опять галлюцинации?
— Ладно, пустое. Каждый развлекается как может, — он сел и поманил меня пальцем.
Я сглотнула. Подходить к нему после всех намеков?! Надо срочно отвлечь его чем-нибудь.
— Значит, вас зовут Элвин?
— Можешь звать меня так.
— Что такое испытание?
— Сказки про ши слышала? Это правило оттуда. Мэй обязана дать тебе задание и разрешить встречу с женихом, если ты сможешь его выполнить. Иди сюда, Элли.
Пришлось подойти. Он потянул меня за руку, заставил сесть рядом с ним на кровать. Я уставилась на бледный шрам на его плече. Еще один, более заметный, рассекал грудь наискось. И рядом несколько совсем тонких, как белые нити.
— Насмотрелась? — маг положил металлическую руку мне на талию, заставляя придвинуться.
В горле внезапно стало совсем сухо, и сердце заколотилось так, что даже в ушах отдавалось.
— Королева отпустит Саймона?
— Только если он сам захочет уйти. Вот и проверим, насколько убедительной ты умеешь быть.
Маг — мне пока даже в мыслях неудобно было звать его по имени — провел пальцем по моей нижней губе. Приятно, даже возбуждающе, но и противно одновременно.
Я шлюха. Шлюха не имеет права отказаться.
Если бы могла, я б сбежала. Прямо так, в одном полотенце.
Он коснулся губами мочки моего уха и прошептал еле слышно: «Подыграй мне».
— А? — я вздрогнула, отстранилась.
Подыграть в чем?
И тут он меня поцеловал. По-настоящему.
Первый поцелуй в моей жизни.
Я даже не поняла толком, понравилось ли мне. Слишком испугалась всего, что будет дальше. Зажмурилась и съежилась, никак не реагируя. А он мягко надавил на плечи, заставляя опуститься на кровать. Я лежала, молилась, чтобы все побыстрее закончилось, и сглатывала подступающие слезы.
— Элвин, милый, прости, что прерываю вашу идиллию, — голос королевы прозвучал прямо над ухом.
Маг чуть ослабил объятия, и я отпрянула, задыхаясь от стыда и обиды. Зачем она сюда пришла? Посмеяться?
Мэй в комнате не было, а голос шел от зеркала. Оно мерцало, по поверхности шли круги, как от брошенного в воду камня. И наши отражения то растекались, то съеживались.
— Вы такие голубочки, — тут королева мерзко хихикнула. — Но нам уже накрыли обед на Лазурной террасе, и я боюсь, что сидр выдохнется, а мясо остынет, пока вы будете кувыркаться.
Зеркало еще раз дрогнуло и застыло, обманчиво-твердое. В нем я увидела себя — полуголую, в мокром полотенце с огромными испуганными глазами. И мага рядом. Тот совсем не выглядел удивленным, скорее довольным. Будто ждал чего-то подобного.
И вот тогда я все-таки разревелась.

Глава 5. Испытание

Элисон 

Долго реветь маг мне не позволил. Заставил встать, снова оттащил в купальню и умыл. Он не кричал и не ругался, просто командовал так по-деловому, что не послушаться было невозможно.
После купальни он отвел меня в гардеробную комнату. Оказалось, здесь была гардеробная комната с множеством нарядов. Просто я не заметила двери потому, что она, как и стены, расписана деревьями.
Ох, сколько всяких платьев там висело! Одно другого красивее. А маг снял с вешалки самое простое, серое, со шнуровкой спереди. В самый раз для служанки.
Он что же, одевать меня собирается?!
— Элли, не дури, — сердито сказал Элвин, когда я вцепилась в полотенце и замотала головой. — У нас мало времени. Надо ловить момент, пока Мэй в правильном настроении.
— Вы знали, что она подглядывает?!
Он фыркнул:
— Конечно знал.
— Тогда зачем… — я замялась.
— Надо было, — он сжал мою руку. — Так, Элли. Во время обеда ты сидишь, жуешь и молчишь, глупых вопросов не задаешь. Если к тебе обращаются, опускаешь глазки и отвечаешь «Да, миледи» и «Нет, миледи». Поняла?
Я кивнула.
— Что бы ни происходило, что угодно, в разговор не лезешь. Повтори, если поняла.
— Я не лезу в разговор.
— Умничка. Давай я помогу тебе одеться.
Я снова вцепилась в полотенце:
— Я сама!
Элвин усмехнулся:
— Сама так сама. У тебя пять минут; если не уложишься, приду помогать.

* * *

Небо было глубоким, синим, а море отливало в бирюзу. Негромкий шелест звал сбежать вниз по ступеням. Туда, где волны лизали покатые валуны.
Непонятно, отчего эту террасу называют Лазурной, если она отделана белым в серых прожилках мрамором.
Я понюхала бледно-золотистую жидкость в бокале — пахло яблоками. На вкус напиток был сладким, а язык и небо защекотали пузырьки, как у игристых вин.
Сестра колдуна сейчас выглядела еще лучше, чем утром. И платье у нее было еще роскошнее. Я в своем сером, служаночьем, рядом с ней смотрелась совсем никчемной.
Элвин и разговаривал с ней так, словно меня нет рядом — пустое место. А я, помня о своем обещании, молчала и скучала. Интересно, если я выскользну и спущусь к морю, кто-нибудь заметит?
Мэй наколола оливку крохотной двузубой вилкой и положила в рот. Потом покосилась на мага:
— Я прямо не узнаю своего братика. Возвращать какого-то олуха в лоно семьи по просьбе крестьянки! Чем тебя приворожила эта дурочка?
— Ее история была такой трогательной.
— Стареешь, — королева покачала изящной головкой, отчего маленькие золотые колокольчики в ее длинных серьгах мелодично зазвенели. — Стареешь, — повторила она с особым наслаждением, словно мысль о старости мага делала ее счастливее. — Раньше у девок не получалось дурить тебя.
— У них и сейчас не… Подожди! — он с подозрением покосился на Мэй. — Ты что-то знаешь?
Конечно знает! Она знает, кто Саймон и кто я на самом деле. Поэтому и сидит такая довольная, с видом победителя.
— «У них и сейчас не», — передразнила королева. — Ну что, Элвин, каково это — чувствовать себя идиотом?
— Думаю, тебе это ощущение знакомо не понаслышке. Говори, если есть что сказать.
Ой, мамочки, она ведь сейчас скажет! Никогда больше не буду лгать. Не зря патер учил, что ложь оскверняет уста и отравляет душу.
Нашарив бокал, я сделала большой глоток и закашлялась. Стало только хуже, потому что они оба на меня наконец посмотрели.
— Постучать? — спросил Элвин.
Я помотала головой и уткнулась в тарелку, раздирая мясо по волоконцам. Ну хватит, отвернитесь! Сколько можно на меня смотреть? Зря я, что ли, в незаметном сером платье?!
Мэй отпилила ножом кусочек мяса в тарелке, положила в рот, прожевала, прикрыв глаза.
— Божественно! Попробуй вырезку, Элвин. Так умеют готовить только на Эмайн Аблах.
Маг рассмеялся.
— Не можешь сообщить мне ничего нового, не так ли, дорогая сестрица?
— Могу.
— Тогда говори. Я весь внимание.
Королева раздраженно отставила столовые приборы:
— Сначала я так и хотела сделать. Но ты же Элвин-умник! Никогда не признаешь, что я в чем-то могу превзойти тебя. Честное слово, братец, ты заслуживаешь показательной порки.
— Тебе меня даже не шлепнуть.
— Ты так думаешь? — ее глаза гневно сузились, а ноздри раздулись. — Что же, давай пари, если не боишься!
— Не боюсь. Как обычно, на желание?
Я открыла рот, чтобы вмешаться. И тут же почувствовала, как маг довольно чувствительно пнул меня под столом.
Да, я помню, что обещала не лезть в разговор. Но он же не понимает…
— На желание. — Мэй щелкнула пальцами, и ее губы сложились в азартную улыбку.
Неслышно, словно из воздуха, возник слуга. На подносе у него были пачка бумаги, чернильница с перьями, конверты и сургуч.
Элвин и Мэй переглянулись. На их лицах, как в зеркалах, отражалась совершенно одинаковая злорадная улыбка.
Сразу видно, брат и сестра.
А я так и ничего не сказала. Молча смотрела, как они пишут что-то на листках бумаги, как присыпают написанное песком, как запечатывают конверты, скрепляя разогретый сургуч перстнями-печатками, и отдают конверты слуге.
Маг откинулся на спинку стула, отхлебнул яблочного вина. Вид у него был довольный.

Элвин 

В какой бы части Эмайн Аблах ты ни находился, запах яблок будет преследовать тебя. Сады здесь везде. Яблони цветущие, яблони с завязями, яблони с яблоками. Ветки клонятся под весом огромных спелых плодов величиной с голову ребенка.
— Пришли, — выдохнула Элли. — Вон она.
Эта нахалка стояла на нижней ветке одной из старейших яблонь, яблони-патриарха, и бессовестно обгладывала нежные цветочные завязи.
— Хейдрун! — громко возмутился я. — Какого гриска ты вытворяешь?! Тебе мало остального леса?
Коза покосилась на меня и очень по-человечьи фыркнула, но объедать дерево не прекратила.
Я неплохо умею управляться с животными, женщинами и вредными младшими сестрами. Но на Хейдрун мои умения не распространяются. С детства ненавижу эту тварь.
— И что делать? — растерянно спросила Элли.
Я раздраженно пожал плечами. При всей моей симпатии к девушке я не собирался решать за нее эту задачку.
Готов еще раз поспорить на желание, что Мэй изрядно повеселилась, назначая такое испытание.
— Не знаю. Тебе видней. Доить коз — женское занятие.
— А, — она сглотнула и неуклюже перехватила подойник. — Хорошо.
Что мне по-настоящему нравилось в этой девочке — она не сдавалась. Уверен, Элисон никогда в жизни не доила скотину, кто бы позволил графской дочери заниматься подобной работой? Но она не отступила. И не начала ныть. Одно это заслуживало симпатии.
Я следил за тем, как Элли медленно идет к козе, бормоча под нос ласковую бессмыслицу, и гадал, каким образом Мэй на этот раз подсматривает за нами. В то, что сестренка пропустит подобное развлечение, верилось слабо.
Хейдрун вскинула голову, украшенную золотыми рогами, и мемекнула. Не знаю, как у нее это получается, но в блеянии явственно послышалась угроза.
— Козочка хорошая, козочка милая. Бяшка, бяшка… — повторяла Элли, приближаясь к козе маленькими шажками.
Хейдрун прервала обед и заинтересованно покосилась на девушку. Когда Элли осталось сделать всего пяток шагов, мерзкое животное издало звук, весьма похожий на конское ржание, спрыгнуло с ветки и неторопливой лошадиной трусцой направилось в чащу леса.
— Стой! — выкрикнула Элли и пустилась в погоню.
Дальнейший спектакль я наблюдал из первого ряда, сидя на той самой ветке, которую Хейдрун так любезно освободила.
Спектакль состоял из двух периодически сменявшихся мизансцен: «Элли бегает за козой» и «Элли бегает от козы». Поначалу девчонка еще пыталась на бегу призвать Хейдрун к порядку, потом молчала, сберегая силы. А Хейдрун выныривала то тут, то там, мерзенько блеяла и грозила острыми золотыми рогами. Элли каждый раз пугалась и визжала. Короче, всем было весело, включая меня.
Наконец девушка в бессилии плюхнулась на землю.
— Ненавижу эту козу! — простонала она.
— Я бы на твоем месте не говорил подобного вслух, — предупредил я. — Хейдрун фантастически злопамятна.
— Думаете, она понимает?
— Я абсолютно уверен, что она понимает человеческую речь лучше некоторых людей. А не говорит только для того, чтобы ее не заставили вести себя прилично.
Как бы подтверждая мои слова, Хейдрун остановилась в отдалении и заинтересованно повела ухом, словно прислушиваясь к разговору.
— Может, нарвать для нее завязей? — спросила Элли.
— Еще чего! За надругательство над садом Августы я лично надеру тебе уши. Не уподобляйся козе, даже ей такое поведение не всегда прощается.
— Что же делать?
— Побегай еще немного. Может, она разрешит подоить себя в благодарность за доставленное удовольствие.
— А вы не поможете?
— Я и так помогаю. Советами.
— Ну хотя бы подержите ее!
Я расхохотался:
— Как ты себе это представляешь? Я буду держать козу за рога, а ты доить?
Она очаровательно смущалась. На щеках и шее, под тонкой, молочно-белой кожей вспыхивал стыдливый румянец. Эффект, вкупе с виноватым взглядом и неуверенной улыбкой, получался совершенно убойный. Оставалось только удивляться, что малышка не догадывается о магнетической власти над мужчинами, которую дают ее дрожащие губы и широко распахнутые глаза.
Возможно, как раз в этом неведении и предельной искренности девушки и крылся секрет ее обаяния.
— Я думала… может, вы… магией?
— Магией, — я задумался. — Можно попробовать.
— О нет! — вскрикнула Элли несчастным голосом. — Она убегает.
Обернувшись, я успел увидеть только мелькнувший среди кустарника белый хвост. Не коза, а лесной олень какой-то!
— Все она понимает! — с тайным удовлетворением констатировал я. — Надо было соглашаться на то пари с Августой.
Девушка поникла, подойник в ее руке грустно звякнул.
— А как же…
— Не грусти. Найдем мы твою пропажу. От меня еще ни одна коза не уходила.

Элисон 

— Ничего себе, — выдохнула я, задирая голову к небесам.
Вся поляна, на которую мы вышли, была занята огромным механизмом.
Точнее, что это механизм, я поняла совсем не сразу. Сначала подумала: скала, просто очень странной формы. И только потом разглядела шестеренки в бронзовой прозелени, маховики, ручки и противовесы.
С первого взгляда понять назначение механизма было совершенно невозможно, тем более что часть его скрывалась под слоем мха. Лоза обвивала пружины, шкалы, цилиндры и циферблаты, а прямо на металле прорастали кусты сорных трав.
Только как следует приглядевшись, я увидела гигантское бердо, челноки и веретена. Непостижимая машина походила на ткацкий станок. Самый огромный и удивительный ткацкий станок в мире.
На поляне стояла особая, безлюдная тишина, какая бывает у прогретых солнцем развалин. Несмотря на весь его грозный вид, механизм не показался мне опасным. Сейчас он был как пустая раковина рака-отшельника. Оболочка без сути.
— Аванпост, — задумчиво сказал Элвин. — Я и забыл, что он здесь. Столько лет прошло.
Во всех сказках о волшебном народе, что я читала или слышала в детстве, никогда не говорилось о подобных штуках. Где магия, а где ткацкие станки?
С десяток чернокрылых бабочек сорвались с нагретого на солнце металла и разлетелись в стороны, когда мы подошли к основанию диковинного механизма. Туда, где, чуть вынесенное вперед и вверх, на помосте возвышалось подобие бронзового трона.
Трон почти не пострадал от времени. Только металл покрылся патиной да на сидении лежал бледно-зеленый лишайник, похожий на выцветший коврик.
— Что это?
— Аванпост. Вставляешь недостающую деталь, — он кивнул на «трон» и сардонически улыбнулся, — и все начинает работать. Разумеется, при условии, что на другой чаше весов, находится мировое зло.
— Я не понимаю.
Элвин вздохнул:
— Его создали боги, Элли. Для защиты мира от Хаоса, для плетения нитей в полотне судьбы. Вот сюда, — похлопал по бронзовой поверхности, и та отозвалась неожиданно звонко и певуче, — предполагалось вставать Стражу, чья очередь нести дозор. Однако с Хаосом вышла накладка, так что игрушка не пригодилась. Думаю, еще пара сотен лет, и даже в местном благодатном климате от этой штуковины ничего не останется.
Я поняла из его рассказа только одно: что я ничего не поняла.
Боги? Он хочет сказать, что вот эту странную машину создали боги?! Но зачем богам машины? И кто такие стражи?
И что самое обидное — не похоже, чтобы Элвин издевался или специально пытался меня запутать. Просто он обращался больше не ко мне, а к себе самому.
В этот момент с другого конца поляны донеслось мемеканье, и я сразу вспомнила, зачем мы здесь и зачем у меня в руках подойник.
Коза выглядывала из-за молодого дубка. Я никогда не думала раньше, что козы умеют улыбаться, но она именно улыбалась. Еще глумливее, чем маг. И я поняла, что это не мы ее выслеживали, а она дала себя найти.
Элвин тоже услышал Хейдрун и обернулся.
— Ну что, откроем сезон охоты на коз? — спросил он, разминая пальцы. — Я могу поймать ее силовым лассо.
— Погоди. Я так попробую.
— Ты уже пробовала «так».
Тем не менее он пожал плечами и вмешиваться не стал.
А я пошла к козе медленно-медленно. И все время, пока шла, говорила с ней. Негромко. Рассказывала, как важно мне вернуть Саймона. И что королева позволит мне с ним поговорить, только если я смогу подоить Хейдрун. И что дома у меня маменька и две младшие сестры. И они тоже очень-очень ждут нашего возвращения.
Коза слушала. Ее смешные длинные уши шевелились, и как-то было видно, что она и правда все понимает.
А я продолжала рассказывать, как надеюсь, что уважаемая госпожа Хейдрун прислушается к моей просьбе и даст немного молока. А если ей потом захочется, я с ней побегаю. Ей же, наверное, скучно тут одной…
Коза вышла из-за дубочка. Встала, косясь на меня. Она была красивая — совсем не вонючая и непохожая на деревенских коз. Очень чистая с длинной шелковистой шерстью и умной мордой. Мне даже неловко стало, что я раньше о ней так плохо отзывалась.
Это было как свист ветра над ухом. Негромкий, но противный. И в ту же минуту Хейдрун рухнула на траву и задергалась, безуспешно пытаясь вырваться из невидимой сети.
— Ну вот, сейчас завяжу узлы, и дои ее хоть весь день, — услышала я насмешливый голос.
Маг приближался, на ходу сматывая в клубок невидимую нитку.
— Пусти ее немедленно!
— Не говори ерунды. Отпущу — потом не найдешь, — он подмигнул. — Ловко ты ее отвлекла.
Я аж задохнулась от возмущения. Так нельзя! Это же подлость какая-то! Хейдрун мне доверилась, а теперь получается, что я ее обманула.
— Я не отвлекала!
— Да какая разница? Или тебя мучает чувство вины перед козой?
Мне ужасно захотелось стукнуть колдуна, чтобы он убрался со своей непрошеной помощью.
Он подошел и встал совсем рядом.
— Думаешь, она позволила бы себя подоить просто так? Гриска с два.
Металлические пальцы на левой руке мага задвигались, словно завязывали узел.
Ну что за гадость?! Не хочу я в таком участвовать и не буду!
…Сама не знаю, что собиралась сделать. Наверное, просто схватить его за запястье. Но наши руки так и не встретились. Чуть раньше я наткнулась ладонью на что-то шевелящееся, упругое, горячее. И когда я сомкнула пальцы, это «упругое» лопнуло, обдав кожу почти нестерпимым жаром.
— Ты что творишь?! Совсем мозги потеряла — лезть под заклинание?! Как ты вообще это сделала?
Я не ответила, зачарованно глядя на свою руку. Кожа ладони еще немного горела, как бывает, когда стукнешь по чему-то твердому со всей силы.
Маг встряхнул меня за плечи:
— Элли, ты меня слышишь?!
И тут же вскрикнул, отскочил, запнулся ногой о корень и шлепнулся на траву, возмущенно потирая ногу.
Между нами, нацелив на мага острые рога, стояла коза.
Я честно не хотела смеяться.
Смех сам полез наружу, прорывался, как я его ни давила, вместе со всхлипами и невольными слезами. А я так старалась его удержать, что даже лицо заболело.
Очень уж смешно было наблюдать, как Элвин опасливо косился на мою бесстрашную заступницу. Встать он так и не решился.
Дурной пример заразителен. Маг посмотрел на меня и тоже засмеялся.
— Похоже, Хейдрун будет защищать тебя до последней капли моей крови.
— А вот не надо было ее обижать!
— Ага, ее обидишь. Страшнее козы зверя нет.
— И вовсе она не страшная. Просто тебя не любит, — сама не заметила, как перешла с колдуном на «ты». А он не стал поправлять. Словно так и надо.
— Это чувство взаимно. Дои ее, пока она не передумала.

Элвин 

Мэй походила на кошку, вылакавшую целое блюдце отменных сливок втайне от хозяина. По одной ее довольной улыбке становилось ясно, что она не только наблюдала за этим цирком, но и получила необычайное удовольствие от увиденного.
Интересно, как она это делает? Зеркал я там не заметил.
Она восседала в высоком кресле с резной спинкой. Я нарочно встал за ее спиной. Сестренку это здорово нервировало.
Запечатанные конверты лежали рядом на низеньком столике.
Я приготовился к пафосному представлению. Мэй была бы не Мэй, если бы не попыталась выжать все возможное из возникшей ситуации.
Ее можно понять. На Эмайн Аблах слишком мало развлечений.
— Ты успешно справилась с заданием, девочка, и я выполню свое обещание, — по кивку Мэй слуга забрал у Элли подойник, до краев полный тягучего, пахнущего медом молока. — Но не сетуй, если твой жених откажется идти с тобой.
Сестра щелкнула пальцами, и в зал в сопровождении двух ши почти влетел высокий рыжий парень.
— Моя королева, вы звали… — начал он и осекся, увидев Элли. На лице его отразился суеверный ужас. — Элисон?! О нет! Ты ведь мне снишься, правда?
— Саймон! — голос Элли дрожал от ярости.
Куда подевалась та стеснительная девочка, что краснела от любого моего намека или взгляда? Зашуганная мышка внезапно обернулась разъяренной тигрицей, и кто как, а я рыжему Саймону совершенно не завидовал.
— Как ты мог! Бросил меня, маму, сестер! Ты единственный мужчина в семье! Да как ты смеешь называть себя мужчиной?!
— Элисон, милая, о чем ты говоришь, — бормотал парень, отступая перед ее неудержимым напором.
— Я говорю о том, что ты забыл свой долг сына и брата, бросил семью в самый тяжелый, самый трудный момент! Я говорю о том, что ты немедленно отправишься со мной обратно и заявишь свои права на Гринберри Манор и наследство, пока дядя не отобрал у нас всё и не пустил по миру!
А, вот оно что! Недостающий элемент головоломки встал на место, объясняя поведение девушки.
Так и думал, что все дело в деньгах.
Мэй откинулась в своем кресле, расхохоталась и зааплодировала.
— Браво! Браво, девочка! Ты так ловко обманула моего братца. Я горжусь тобой!
Элли остановилась, бросила виноватый взгляд в мою сторону:
— Простите… я не хотела врать. Я из дома сбежала. Переоделась, чтобы не нашли. А потом, когда вы ошиблись, подумала: хорошо, что так. Не будет сплетен…
Пока Элли сбивчиво оправдывалась, повернувшись ко мне, Саймон перевел дух, пугливо огляделся по сторонам и юркнул в ближайший коридор.
— Мне жаль, братик, но, видно, сегодня удача решила изменить тебе, — объявила Мэй, кинув в мою сторону короткий торжествующий взгляд. — А теперь… — как ни старалась сестренка сохранить торжественно-мрачный вид, ее губы неудержимо расплывались в широкой радостной улыбке. Она была так счастлива, что переиграла меня. Мне на секунду даже стало ее жаль. — Слушай мое желание, Элвин…
— Может, сначала конверт откроешь? — безразлично спросил я.
Улыбка пропала с ее лица, а брови сложились горестным домиком. Она схватила конверт, ломая ногти, сорвала сургучную печать, прочитала и отшвырнула в отчаянии:
— О нет!
— Мне жаль… да нет, что я несу? Мне совершенно не жаль. Леди Удача — верная девочка. Никаких адюльтеров.
Мэй сгорбилась в кресле и совершенно по-детски разревелась.
Растерянно переводившая взгляд с меня на рыдающую сестричку Элли подошла к записке, подняла ее, разгладила и прочитала.
— Вы знали?! — возмущенно воскликнула она.
Я развел руками, признавая очевидное.
— С самого начала? — спросила она и густо залилась краской.
— Да почти с первых минут. Для того и устроил цирк с раздеванием. Извини, дорогая, ты крестьянок видела? Я даже не про руки сейчас, хотя на них надо смотреть в первую очередь. Я в целом. Обрати внимание как-нибудь, какие следы на человеке оставляет тяжелая работа в полях. А уж как ты доила несчастную козу, даже мне ее жалко стало. Тут бы и слепой догадался.
— Гадкий Элвин! — всхлипнула Мэй. — Все зло в мире от братьев!
— Похоже, Элисон полностью согласна с тобой в этом вопросе.
— Но как ты узнал… — начала Элли.
— Твое родовое имя? — закончил я за нее. — А ты меня не помнишь? Семь лет назад, похороны патера Вимано.
Она покачала головой.
— Мы не были представлены, но ты подошла познакомиться. Даже в двенадцать лет ты не слишком-то уважала правила приличия.
Очевидно, Элли усмотрела в моих словах какой-то намек, потому что покраснела еще гуще и опустила глаза.
— Вспомнила?
Она помотала головой.
— Неудивительно. Тогда мы недолго разговаривали. Надеюсь, в следующий раз ты меня узнаешь.
Элли была вежливой девочкой и не сказала вслух, что надеется больше никогда не встретить меня, но это желание читалось на ее лице.
— И передай своему приятелю Терри, что трюк с клятвой — гадкий прием.
У девушки задрожали губы, и мне стало совестно. Подшучивать над ней сейчас — все равно что бить калеку или ребенка. Ни удовольствия, ни интереса, да еще и чувствуешь себя последним мерзавцем.
Когда она часто-часто заморгала, я понял, что еще немного — и окажусь в одной комнате с двумя рыдающими женщинами. Даже с моим талантом портить всем настроение как-то чересчур. Поэтому я потряс сестренку за плечо.
— Чего тебе еще надо, Элвин? — прошипела она.
— Желание.
— А что, ты уже придумал?
— Похоже на то.
Я снова взглянул на Элли. Она из последних сил сдерживала слезы.
К грискам все! Почему девчонка должна страдать, если ее дружок — любитель нечестной игры?
— Хоть ты и хотела заставить меня подоить Хейдрун, я не буду отвечать тебе той же монетой, — начал я.
— Откуда ты это знаешь?! — возмущенно завопила Мэй. — Почему ты все время читаешь мои мысли?
— Ну, извини, — я подавил ухмылку. Было бы чего там читать. — Так вот: я не стану отвечать тебе той же монетой. Вместо этого я просто хочу, чтобы ты сегодня же вернула Саймона Майтлтона безутешным родственникам.
— Ах! — Элли вскинула голову, посмотрела — неверяще и изумленно. А потом одарила меня влюбленной улыбкой. — Спасибо, колдун!
Она шагнула вперед, словно собиралась броситься мне на шею, но тут же смутилась своего порыва. Остановилась и сделала церемонный книксен:
— От всей души благодарю вас за помощь, уважаемый сэр.
— Да ладно, мне это ничего не стоило.
Ох уж этот восторженный взгляд снизу вверх! Немногие мужчины способны устоять перед ним. Если однажды Элисон поймет силу оружия, которым ее одарила природа, и начнет пользоваться им сознательно, как любит делать Франческа, она разобьет не одно сердце.
Чтобы отвлечься, я снова похлопал Мэй по плечу:
— Так что насчет Саймона?
— Да забирай! — сестричка успокоилась, высморкалась и даже повеселела. — Он все равно мне уже надоел. Никогда больше не буду с тобой спорить.
— То же самое ты говорила и в прошлый раз.
— В этот раз — всё! Совсем и навсегда, — она провела рукой перед собой, и мгновенно все следы слез исчезли с ее лица. Косметическая магия, как и любые другие иллюзии, — конек Мэй.
— Откроешь нам путь через холмы?
— Вы разве не останетесь к ужину?
Я посмотрел на Элли, она едва заметно покачала головой.
— Пожалуй, нет. Мы покинем тебя прямо сейчас. Прости, что испортил развлечение.
Мэй вздохнула:
— Да ладно. Ты всегда ломал мои игрушки. Но я все равно была рада видеть тебя, Элвин.

Элисон 

Идти в черное нутро холма было все равно что прыгать в ночную пропасть. Я зажмурилась, вцепилась в ладонь Элвина и шагнула…
И правда — похоже на падение. Очень короткое, но страшное, когда все внутри обрывается и слабость ползет по телу противной трясучкой.
Металлическая рука встряхнула меня за плечо:
— Просыпайся, Элли. Приехали.
Я открыла глаза.
Мы стояли у подножия холма. Отсюда до Гринберри Манор меньше мили по широкой наезженной дороге.
Я не думала, что нас перенесет так близко к дому. Ждала, что вернемся в башню колдуна. Сначала обрадовалась, а потом вспомнила, что кольцо с Терри так и осталось в развалинах.
— О, знакомые места, это же кладбище, правильно? — только тут я осознала, что Элвин тоже последовал за нами в Сэнтшим. Зачем?
Ах да! Оплата!
От этой мысли жаром обожгло щеки, а в животе тоскливо засосало.
Это что же, он будет требовать оплату прямо сейчас?
Нет, Элвин совсем не был мне противен. Даже нравился. И я уже знала, что он добрый, наверное, с ним даже будет хорошо. Если бы он меня соблазнил, я бы соблазнилась с радостью. А так… как-то грязно получалось.
Ладно бы мы вернулись в его башню. Там все было бы как во сне или сказке. Не по-настоящему.
Возле родного дома, когда рядом люди, которые знают тебя с детства и считают приличной женщиной, становиться шлюхой особенно унизительно.
А вдруг слухи пойдут? Тогда Фанни и Китти никогда не смогут составить хорошую партию.
Маг оглянулся:
— Ну, время прощаться. Думаю, отсюда вы и сами доберетесь.
— Конечно, доберемся. А… — я замолчала. Я бы скорее себе язык отрезала, чем сказала вслух про наш договор. Тем более когда рядом Саймон.
Брат молчал, надувшись. Он вообще со мной не разговаривал с тех пор, как его привели по приказу королевы. Обиделся.
Вот и сейчас отвернулся, делая вид, что меня не существует. Ну и ладно, главное, я его вернула.
— Забудь. Ты мне ничего не должна, — показалось, в голосе мага прозвучало сожаление. — Это была шутка. У меня злое чувство юмора.
Как не камень, а целый домище с плеч свалился. Стало вдруг легко-легко, я даже покачнулась от этой легкости. Элвин подхватил меня под руку, я уткнулась ему в плечо и заплакала.
Не знаю почему. Радоваться же надо! Да я и радовалась, но к радости примешивался странный привкус разочарования. И сил вдруг не осталось ни на что. Как бывает, когда много дней ходишь, накручиваешь себя, уговариваешь сделать что-то невозможное, собираешься. А потом вдруг все отменяется.
Он погладил меня по волосам.
— Чш-ш-ш… Не при Саймоне же!
— Глаза бы мои на нее не глядели, — услышала я голос брата. — Все зло в этом мире — от сестер.
Гад он все-таки! Сбежал, оставил нас всех, а теперь еще и жалуется.
Я не стала этого говорить. Только вцепилась в мага и заплакала еще горше. Уже от обиды.
— Знаешь, я терпеть не могу утешать плачущих женщин, — хмыкнул он над ухом. И снова погладил меня по голове.
— Во-во! Всегда они так. То пилят, то ноют. Пусть тебя по ночам мучает совесть за то, что ты сделал, колдун.
Это же неправда!
Я аж задохнулась от несправедливости его слов! Что за гадство?! Когда я его пилила? Получается, мы же и виноваты, что он сбежал и бросил нас?!
…ну да — маменька постоянно нудит и все делает по-своему. Но она же так со всеми. Хотя… с Саймоном чаще, да. Так ведь он мужчина и наследник. Вот маменька и помогает ему принять правильные решения…
…и да — Китти постоянно капризничает и требует, чтобы он ей что-нибудь купил или сказал, что думает про новую шляпку. Но это потому что она любит мужское внимание…
…а Фанни просто строгая и требовательная. Я тоже, бывает, от ее поучений устаю. Тяжело с человеком, который всегда знает, как правильно, и указывает на недостатки. Но она же все правильно говорит…
…а я…
— И что? Ты мужчина или мальчик? — в голосе Элвина под насмешливой интонацией крылась злость. — Сбежал, чтобы найти себе добрую мамочку, которая не будет обижать и вытрет сопельки? Это твои женщины, ты за них отвечаешь, вот и разберись с ними.
— У меня мать и три сестры! Ты не знаешь, на что это похоже!
— Немного представляю. В общих чертах. У меня шесть сестер и жена.
— О… соболезную, — выдавил брат. И замолчал.
— Сравнивать, конечно, нельзя, с сестрами у нас нежная любовь на расстоянии. Но будь я проклят, если позволю женщине указывать, что мне делать.
Слушая их разговор, я как-то незаметно для себя успокоилась. Перестала всхлипывать и цепляться за мага. В памяти крутились все события последних месяцев. И я все больше понимала, что брат прав: затюкали мы его. Жалобами, обидами, требованиями.
Нам всем было страшно после смерти папеньки, вот мы и искали утешения. Кто бы мог подумать, что брат от этого так измучился, что готов сбежать куда угодно?!
— Истерика окончена? — Элвин мягко отстранился и протянул мне носовой платок. — Тогда я пойду.
— Пойдешь?! — я вдруг испугалась, что мы расстанемся, и я его больше не увижу.
— Ну да. Терпеть не могу долгих прощаний. Удачи тебе, девочка. Постарайся забыть все, как страшный сон.
Я от этих слов чуть снова не разревелась. Зажмурилась и выпалила:
— Я никогда тебя не забуду!
— Брось! Я — совсем не то, что тебе нужно, — он подтолкнул меня к брату. — Давай, иди! Твоя мать и сестры, наверное, сходят с ума, гадая, куда ты подевалась.

* * *

Пока Элвин не скрылся за поворотом дороги, я смотрела ему вслед.
Он ушел пешком, как обычный человек. А я ждала, что свистнет, и прибежит его конь. Или еще лучше — отрастит крылья и улетит. Не повезло.
Мы с Саймоном переминались у подножия холма и обиженно косились друг на друга. Никто не решался первым заговорить или предложить пойти домой.
Мне не хотелось домой! Дома маменька, много ругани, охов, стонов. И Блудсворд.
Я бы вернулась туда, в невозможный сказочный мир. Туда, где мокрый камень реальнее самой реальности и кобальт туч гуляет по ультрамариновому небу, роняя жемчуга в грязь. Где полированный древесный монстр оплетает тело старой башни и ветер поет, подобно окарине. Кажется, где-то там мой дом…
Я часто думаю глупости. Мой дом — Гринберри Манор. В безопасности, рядом с маменькой, сестрами и братом. Я плохо приспособлена и к нормальному миру, но здесь самое большое расстройство — не получить приглашение на ежегодный бал.
— Вот ведь родственники! — эхом на мои мысли отозвался брат. — Один раз в жизни повезло в сказку попасть — и там достали.
— Мне тоже хочется другой жизни. Очень часто. Но как без нас мама, Китти и Фанни?
Мы постояли, а потом до брата дошло спросить:
— А чего ты так вырядилась?
— Я из дома сбежала.
— Да ну? И мне еще будешь про долг перед семьей рассказывать?!
— Буду, — тут я рассердилась. — Я же, чтобы тебя найти, сбежала! Ты хоть знаешь, что меня собираются за Блудсворда выдать? Из-за тебя!
Он тоже рассердился:
— А я тут при чем? За Блудсворда? И правильно! Он тебя научит вести себя прилично.
— Да, он тоже про это говорил. Обещал показать, что такое боль.
Саймон помрачнел:
— Так и сказал, да? Вот сволочь!
Мой брат может иногда казаться глуповатым. Но у него доброе сердце. И он — один из немногих, кто действительно слышит меня.
— Не хочу домой, — с тоской сказал он. — Я любовь всей своей жизни встретил, а ты…
— Хороша любовь! Образина болотная. Что ты в ней нашел?
— Ты маленькая еще. Подрастешь — поймешь.
Я старше Саймона на год, но такое чувство, что он все время об этом забывает. Это потому, что он наследник.
— Надо идти, — сказала я. И не тронулась с места.
— Надо, — он вздохнул.
А потом мы сели на бревнышко. Отдохнуть. Ненадолго.

* * *

Отметину я нашла, когда переодевалась.
Шрам цвета спекшейся крови, чуть выпуклый на ощупь. Он рассекал грудь напротив сердца ровной чертой. Вторая черта, покороче, шла наискось. Перекошенный крест.
— И вот к чему это опять, а? — возмущенно спросила я в пространство.
Никто не ответил.

Глава 6. Суд

Элисон 

Все было напрасно, потому что мы проиграли тяжбу.
Бывший священник, которого приволок дядя Грегори, поклялся в суде, что был лишен сана, когда проводил свадебный обряд над моими родителями. И мать разом из почтенной вдовы превратилась в стареющую содержанку, а мы все — в горстку бастардов.
Как будто этого было мало, дядя — великий мастер пачкать все, к чему притрагивается, — изящно намекнул в своей речи, что я — вообще не дочь своего отца. Мол, и внешне непохожа, и разум мой блуждает в тумане, а у Майтлтонов всегда было отменное душевное здоровье, да и мало ли с кем могла крутить шашни актриска из разеннского бродячего театра до того, как ей посчастливилось подцепить стареющего аристократа?
Он давно распускает мерзкие слухи. Я не знаю, как противостоять им, поэтому пытаюсь делать вид, что выше подобных гадостей. Дядя — искусник мешать правду с ложью и делать скользкие намеки. Я и правда пошла в мать. Но насчет «отменного душевного здоровья» Майтлтонов ему стоило бы помолчать. Как раз мой недуг убеждает меня, что я дочь своего отца, верней любого сходства. Грешно говорить так про своего родителя, но последние годы жизни папенька представлял собой жалкое зрелище. Трусливый, издерганный, нервный старик.
Он был уверен, что все вокруг, особенно близкие люди, желают его смерти. Требовал, чтобы мы пробовали еду вперед него. Ходил по стеночке, постоянно оглядываясь. И не дай боги кому случалось приблизиться к нему сзади так, чтобы он не услышал. Полдня скандалил.
Мы скрывали, как могли. Боялись, что пойдут слухи и дядя Грегори попробует оформить опеку. К тому же оставалась надежда, что папа все же напишет завещание, а слухи о душевном нездоровье давали дяде возможность оспорить волю отца в суде. Но папа был убежден: стоит ему поставить подпись, как дни его будут сочтены безвозвратно. Я бы обиделась на него за такую подозрительность, но слишком хорошо знаю, каково это — быть во власти видений и кошмаров.
Папиной паранойей дядя тоже воспользовался в своей речи.
— Кончина моего брата была внезапным и тяжелым ударом. Он был еще молод и полон сил, пятьдесят семь — не возраст для мужчины. Тем более что Майтлтоны всегда отличались долголетием. Бедный Генри как будто чувствовал приближение смерти. Когда мы виделись последний раз, он был подавлен, словно знал о скорой гибели, — тут дядя сделал театральную паузу. — Он боялся за свою жизнь. До сих пор виню себя, что не придал тогда особого значения этим опасениям.
Последние слова он произнес, не отрывая взгляда от моей матери. Чтобы уже всем в зале стало ясно, кого на самом деле винит дядя Грегори.
Все сидели и слушали, словно так и надо. Я знаю, что в таких ситуациях надо бы молчать, но все равно не выдержала, вскочила:
— Что за грязные намеки, дядя?! Или приведите доказательства, или прекратите порочить наше имя!
В итоге меня выставили из зала.
Уходя, я затылком чувствовала внимательный, нехороший взгляд Блудсворда.

* * *

Прочее было позже. Несчастная и как-то сразу постаревшая мать в объятиях растерянного Саймона. Испуганные сестры. Преувеличенно вежливый поклон Блудсворда и тихий шепот: «Мое предложение все еще в силе, Элисон». Безобразная сцена с дядей.
— Я вас презираю.
— Элисон, не надо!
— Отстань, Фанни. Я все ему выскажу!
— Какой пыл, какой темперамент. И какое прискорбное незнание правил приличия. Кто занимался вашим воспитанием, кукушонок Элисон? Вас ведь не просто так все детство держали в Роузхиллс, подальше от остальной семьи?
У него какое-то сверхъестественное чутье, куда уколоть в нужный момент. А может, дело в том, что я — одна сплошная мишень для чужих стрел.
От негодования я не сразу нашла нужные слова. Сначала запнулась и долго молчала, как будто он прав.
— Мое детство вас не касается. И не отменяет того факта, что вы трус, который не рискует повторить обвинение в суде, чтобы не пришлось отвечать.
Он не обиделся, даже наоборот, как будто обрадовался:
— Нет, я не трус. Я разумный человек, у которого нет доказательств. Только немного фактов и много неудобных вопросов. Я двадцать лет ждал этого момента. С того дня, как бедный Генри привез из поездки на воды актриску в тягости и представил своей женой. И почему никто не умеет считать, кукушонок Элисон? Вы вправду верите, что родились недоношенной? И, конечно, совершенно случайно не похожей на вашего отца. Как удобно.
Иногда думаю: сколь велика заслуга дяди в том, что папа стал таким, каким стал? Как долго этот человек расточал яд своих речей, отравляя доверие в нашей семье? И сколь велика вина папы, что он слушал брата там, где должен был приказать ему замолчать?

* * *

Я вернулась в свою комнату. Уже не свою. Конечно, мы направим апелляцию королю. Будем бороться. Но чем все кончится, ясно даже мне.
— Терри.
Молчание. Кольцо осталось в Рондомионе, у башни мага. Так и не успела забрать до суда. Маменька запретила из-за побега выходить даже из комнаты.
— Терри, как ты мне сейчас нужен!
Терранса рядом не было, и я пошла к Саймону.
Брат сидел на кровати. Сгорбленный, растерянный, как-то резко повзрослевший. У него такие нескладные длинные руки с крупными ладонями. И рыжее золото волос, совсем как у меня. Как когда-то были у мамы.
— Саймон, ты ведь не веришь, что бред, который наговорил дядя, — правда?
Он поднял голову:
— Конечно нет, Элисон. Он тебя нарочно злит.
— Спасибо, — я села рядом, обняла его, уткнулась в плечо. — И что теперь с нами будет?
— Не знаю. Наверное, мне надо найти работу. Поеду в Рондомион. Может, получится устроиться на военную или государственную службу. Хорошо, что ты вытащила меня от ши, сестренка. Не знаю, как бы вы тут без меня.
— Ох… — я так растрогалась, что заплакала. У меня глаза на мокром месте, плачу от любой ерунды. Обняла братика, прижалась к нему крепко-крепко. Какой же он все-таки худющий! Одни кости! — Саймон, поклянись! Если тебе покажется, что я, мама или сестры тебя пилим или ноем… скажи мне об этом немедленно. И я тогда… ух, что я тогда устрою!
Он тихонько засмеялся, а потом сказал с тоской:
— Если бы папа оставил завещание…
И тут на меня накатило…

— Последняя подпись — вот здесь, граф. Вы уверены, что не хотите оформить бумаги по стандартной процедуре? 
— Нет. Спрячьте его! Видят боги, я люблю своих детей. Даже Элисон, хотя, кажется, Грегори прав и она — кукушонок. Не знаю, за что они меня так ненавидят. Я был хорошим отцом, Томас. Я не заслужил этого! 
— Конечно, граф. 
— И я останусь хорошим отцом. Выполню свой долг перед семьей. Спрячьте его, Томас! Хорошо спрячьте и не доставайте, пока не услышите о моей смерти! 
— Хорошо, граф. 
— Куда? Куда вы его кладете? Разве это надежный тайник? 
— Это шкатулка-головоломка. Ее невозможно открыть, если не знать ключа. В ней я храню самые ценные бумаги. 
— Ее слишком легко украсть! 
— Не волнуйтесь, шкатулка хранится в тайнике в моем кабинете. О его существовании и тем более расположении не знает никто, кроме меня. И теперь вас. 
— Я не доверяю вам, Томас. Никому нельзя доверять. Видят боги, у меня просто нет выбора. Поклянитесь, что выполните наш уговор! 
— Клянусь. 
— Я часто был скверным человеком, Бакерсон, и конец мой близок. Но я не уйду, не наведя порядок в делах. Страшись: если ты солгал, мой дух будет преследовать тебя, пока не утащит в ад. 

Мои приступы падучей совсем непохожи на обычные. И не только потому, что сопровождаются галлюцинациями.
Пока мое тело безжизненно лежит или корчится в судороге, а губы шепчут бессвязный бред, душа полностью отдана во власть фантомов.
Они правдивы и жестоки. Никогда не бывают бессмысленны, хоть зачастую отвратительны и сложны для толкований. Я не знаю, благодать это или кара. Возможно, любой дар в чем-то проклятье.
В этот раз видение было на удивление четким и ясным. Не оставляющим места сомнениям или иным толкованиям.
— Саймон, — первым, что я увидела, открыв глаза, было встревоженное лицо брата, — можно мне с тобой в Рондомион?

Франческа 

— …Еще я хочу обратиться к истории клана Детей Темных Вод. А именно к легенде о Рори Отступнике. Надеюсь, всем здесь присутствующим известно, благодаря чему Рори получил свое прозвище?
Я прерываюсь, чтобы сделать глоток и обвести взглядом лица присутствующих. Случайный взор на эти высокомерные гримасы способен уничтожить даже тень надежды на благополучный исход слушанья. Кажется, единственное чувство, которое вызывает в фэйри моя речь, — скука. Кажется, они все уже решили, заранее и окончательно…
Но стоит присмотреться…
Князь Дунадда — невысокий, сухопарый, с белой косой до пояса — слишком уж старательно зевает во время всей моей речи. Напоказ, почти не прикрыв ладонью рот.
Княгиня Фальсингофа — грузная великанша с грубоватыми чертами лица, живой пример того, как лгут людские сказки, утверждающие, что все фэйри изящны и хороши собой, — только изображает сонную дремоту. Ее истинный интерес к моим словам выдает резко вздрогнувшее ухо.
Тан клана Звездных стрелков — внешне почти мальчишка с темной шапкой кудрей и тревожными темными глазами — выглядит полностью поглощенным изучением древесных прожилок на столешнице. Но временами он, забывшись, стискивает кулаки.
Лицо княгини Исы непроницаемо — фарфоровая кукла и та более выразительна. И все же мне чудится в царственном изгибе ее губ одобрительная усмешка.
Князья, княгини, таны кланов и главы династий. Почти два десятка самых уважаемых правителей. И каждый прячет под равнодушной маской… что?
Возмущение. Ярость. Интерес.
На их глазах я оскверняю святая святых фэйри. Лезу, неумытая человечка, в тысячелетнюю историю родов фэйри.
Историю, пусть далеко не такую кровавую и страшную, как у человеческих племен, но и не безоблачную. И святотатство мое усугубляется тем, что фэйри не склонны врать себе или своим потомкам о делах давно минувших дней. К услугам желающего нырнуть в воды времени будут не только героические баллады менестрелей, но и правдивые отзывы участников, аналитика потомков и даже свидетельства доживших очевидцев.
Сами фэйри подчас не представляют, как много странностей прячется в их истории. В этом отношении они похожи на людей: предпочитают героические баллады скучным хроникам.
А я не зря правдами и неправдами добилась у княгини доступа в хранилище и потом месяцами глотала архивную пыль.
Помню, как княгиня Иса приподняла в притворном удивлении тонкие брови, когда я пришла к ней с просьбой собрать правителей для слушанья дела Ламберта.
— Хочешь растоптать нашу гордость, девочка? Уничтожить все, во что мы верим?
— Истинную гордость невозможно растоптать подобным образом, — возразила я. — Неужели единственное, во что верят фэйри, — свое превосходство над людьми и полукровками?
Когда она рассмеялась и согласилась созвать Малый совет, я почти не удивилась.
Княгиня любит испытывать чужие души. Или «испытывать» не совсем справедливое слово?
Вернее будет «пытать».
Эта женщина — аристократичная, блистательная, выдержанная в каждом жесте и взгляде — была и есть для меня загадка. Бывшая любовница моего мужа, мой добрый гений и мое проклятье. Каждый раз, когда вижу ее беседующей с Элвином, мне хочется, наплевав на приличия и гордость, подкрасться и подслушать. И, должно быть, она догадывается о моих чувствах, потому что не устает меня дразнить. Моему мужчине всегда достается чуть более ласковая, чем всем прочим, призывная улыбка, а иногда и прикосновения…
В такие минуты я представляю, как превращаюсь в кошку, чтобы расцарапать ее совершенное личико.
Хорошо, что Элвин тоже понимает цену нежным взглядам княгини и держится с ней подчеркнуто холодно и вежливо.
— Не ведись, — как-то сказал он, когда мы возвращались с приема, на котором княгиня весь вечер не отпускала его от себя. — Иса развлекается, не играй в ее игры.
Он прав.
Я знаю, что многим обязана княгине. Даже жизнью. Это знание добавляет в мою смесь ненависти и восхищения странную нотку. Я дорого дала бы, чтобы выплатить свой долг, но Иса не спешит требовать его обратно.
Должно быть, княгине нравится, что я зависима от нее.
И сейчас, когда я всматриваюсь в лица фэйри, мне снова чудится тень одобрительной усмешки на лице изысканной правительницы Рондомиона. «Давай, девочка. Удиви меня», — словно говорит мне Иса. И я отвечаю ей прямым и дерзким взглядом.
Удивлю, Ваше Высочество. Вы хотели развлечения? Вы его получите.
В огромном зале сумрачно и пусто. Тяжелые портьеры скрадывают и без того скудный свет зимнего солнца. Блики свечей играют на полированной столешнице — настолько огромной, что на ней можно было бы станцевать вальс.
Традиция. Совет фэйри заседает при свечах.
Стол слишком велик для жалких трех десятков сиятельных фэйри. За ним с легкостью уместилось бы и несколько сотен. Но стол — тоже традиция. Все присутствующие равны друг перед другом. Место судьи во главе — лишь признание его авторитета, дань уважения…
Я бросаю короткий взгляд в его сторону. Князь Церы бесстрастен. Худой, жилистый, с орлиным носом, лысым черепом и подрагивающей кожаной пленкой, прикрывающей третий глаз на лбу, он сегодня воплощенное правосудие.
Идет пятый день Малого совета.
Нет, напускное безразличие князей и танов не обманет меня. В зале повисло грозовое напряжение, предчувствие беды, ожидание первого рокочущего удара.
Ленивые, внешне равнодушные взгляды перебегают с меня на Ламберта, который сидит рядом. И снова возвращаются к фэйри во главе стола.
Марций Севрус.
Хранитель Закона. Самый авторитетный судья в мире волшебного народа. Его решение не посмеют оспорить, каким бы оно ни было.
Но я не поэтому сделала все возможное и невозможное, чтобы призвать известного своей нелюбовью к людям и полукровкам князя судьей на наш процесс.
Не только поэтому…
— Так вот, Рори Отступник, — продолжаю я, и регент Хансинора Стормур фрой Трудгельмир стискивает зубы в безмолвной ярости. По его лицу видно, что, в отличие от прочих присутствующих, брат княгини Исы помнит историю клана Детей Темных Вод. — Рори так сильно ненавидел своего отца, что объявил своим истинным отцом по крови и духу второго мужа своей матери — Джека Эверфорда. Баронета Эверфорда, — я делаю ударение на последних словах, чтобы подчеркнуть: приемный отец был человеком. — Рори смешал с ним кровь и отрекся от крови и клана отца почти за двести лет до того, как стал таном Детей Темных Вод. Это не помешало ему…
— Невозможно сравнивать! — не выдерживает Стормур. — Рори родился чистокровным фэйри с Предназначением правителя!
Я ждала подобного. Даже надеялась, что один из присутствующих захочет оспорить мои слова.
— Узы крови сильнее уз родства, — цитирую я один из параграфов, и хранитель закона одобрительно опускает тяжелые веки. — После смешивания крови с баронетом Эверфордом Рори стал монгрелом.
Еще один сложный, спорный случай в тысячелетней истории отношений человеческого и волшебного народов. Один из десятка, которые я рассмотрела раньше, подводя несокрушимое основание под необходимость признать Ламберта таном.
Невкусно, но правителям придется проглотить это.
Регент откидывается на спинку кресла, чтобы наградить меня взглядом, полным тяжелой ненависти.
Мне и раньше приходилось сталкиваться с уродливым высокомерием фэйри по отношению к «смертным», но никогда я не ощущала его так болезненно и ярко. Каждой жилочкой, даже кожей. Словно мы с Ламбертом разбудили дракона, дремавшего в душе почти каждого сиятельного фэйри.
Единогласное решение, что уже вынесли правители в своих мыслях, гласит: грязным людишкам и их отродьям нечего делать у кормила власти. Они не могут отвечать за фэйри. И сколько бы обратных примеров я ни приводила, как ни убеждала в компетентности и знаниях Ламберта, как ни уважали его сородичи, правители не станут слушать.
К счастью, у нас есть еще Марций Севрус.
— Князь Церы? — изумился Ламберт, когда я предложила ему свой план. — Но почему? Он презирает полукровок ничуть не меньше, чем людей.
— Он служит закону.
— Все судьи служат закону.
— Не так. Закон — его смысл жизни.
Мы поймали его, надменного князя Церы. Поймали в ловушку, столкнули в его душе две веры. Две правды. Веру в превосходство фэйри над людьми. И веру в абсолют закона.
Я знаю, что возьмет вверх.
Закон — бог князя Марция, его суть и стержень. Он не сможет судить неправедно, а значит, дело лишь за моим мастерством юриста.
И прочие правители, наблюдая, как я медленно, но уверенно возвожу башню из несокрушимых доводов и аргументов, осознают это всё лучше.
Оттого они и полны бессильного гнева.
— Почему мы ее слушаем? — пронзительным и сварливым голосом спрашивает Стормур. — Кто она вообще такая?! Рабыня, человечка в ошейнике…
Я киваю, скромно опустив глаза. К этому вопросу я тоже была готова.
— Я — Голос лорда-Стража…
— Подстилка, — подсказывает он.
— Голос, — поправляю я, словно не заметив оскорбления. — Здесь и сейчас я лишь тень лорда Элвина, который пожелал оказать помощь и покровительство Ламберту леан Фианнамайлу в ответ на последующую дружбу фэйри Гэльских холмов.
Мой голос негромок и спокоен, ни тени возмущения или ликования на лице. Я профессиональна и бесстрастна.
Рука Ламберта под столом сжимает мою руку в жесте безмолвной поддержки, и я возвращаю ему рукопожатие.
Мы победим!
Почти победили…

Элисон 

Как оказалось, наша гостиница находилась всего в одном квартале от дома Томаса Бакерсона. Так что я не стала терять время — сразу пошла наносить визит стряпчему, с утра. Я бы еще вечером к нему побежала, но было поздно. Неприлично.
Он оказался точно таким же, как в моей галлюцинации. Высоким, полноватым, с приятным лицом и залысинами. Я так обрадовалась этому подтверждению правдивости своих видений, что заранее почувствовала к Бакерсону расположение. Вроде и знаю, что делаю все правильно, но так трудно доверять себе, если все вокруг считают тебя полоумной.
Он выслушал мои сбивчивые вопросы и удивленно поднял брови:
— Откуда у вас такая информация, мисс Майтлтон?
— Ну-у-у… от отца!
Я до последнего надеялась, что он просто не слышал о смерти папы. Конечно, все слышали, наша тяжба с дядей — главный скандал последних трех месяцев. Но вдруг до Бакерсона слухи не дошли. И поэтому он с нами не связался.
— Вы уверены в этом? Он оставлял какие-то записи? Говорил прилюдно о завещании?
— Нет.
Показалось, на лице стряпчего мелькнуло облегчение.
— Простите, мисс Майтлтон. Должно быть, вы не так поняли вашего родителя. Мы действительно были знакомы с графом, но он никогда не предлагал мне выступить душеприказчиком. — Он помолчал, потом добавил: — Я очень сочувствую горю, постигшему вашу семью.
Земля под ногами зашаталась. Мой самый страшный страх — оказаться безумицей во власти бреда. В тщетной надежде я вглядывалась в честное лицо Бакерсона, ища на нем подтверждение своей правоты. И не находила. Он сидел рядом, весь сочувствие и вежливый интерес, за которым прячется скука.
— Но как же так… не может быть! Я точно знаю… Он говорил. Про шкатулку-головоломку. Которую вы спрятали в тайник. Вот в этом кабинете!
Шкатулку я особенно хорошо разглядела. Из темного дерева, инкрустация белым камнем и вся расписана странными символами, как на моем кольце с Терри. Встречу — ни с чем не спутаю.
Стряпчий развел руками:
— Шкатулки, головоломки, тайники… Леди, я вас уверяю — обычные дела о наследстве совершенно лишены подобной романтики. — Он подался вперед и перешел на доверительный шепот: — Простите, мисс Элисон. Вы ведь старшая среди детей графа? Это не у вас ли иногда бывают припадки?
— Вы так вежливо спрашиваете, не безумна ли я? Нет, не безумна! — Я не вполне была уверена в своем ответе, но прозвучал он вроде бы твердо. — Похоже, я действительно не так поняла своего отца. Извините, что отняла время.
— О, вы нисколько не помешали. Поверьте, я был бы счастлив помочь вашей семье.
Я соблюла приличия. Попрощалась, выслушала заверения приязни и уважения, выразила ответные. Маменька могла бы мной гордиться.

* * *

Силы оставили меня на улице, прямо у дома Бакерсона. Я сделала несколько шагов вдоль ограды и поняла, что все, не могу больше. Еще немного — и сяду прямо на мостовую, как нищенка.
Я столько сил приложила, чтобы попасть сюда. Обманула мать, сестер. Поскандалила, как никогда в жизни. Я вообще плохо умею ругаться и продавливать свое мнение. А тут ничего: припекло, и смогла.
И все зря.
Стыдно будет взглянуть в глаза Саймону. Ему я сказала правду. После того как мы вернулись от ши, отношение брата ко мне сильно поменялось. У нас появилась маленькая тайна на двоих. И рядом не было Терри, а мне так хотелось хоть кому-то рассказать про завещание.
Брат мне не поверил. Ничего не сказал, но было видно: не верит. Просто решил, что проще взять меня с собой, чем спорить. И как теперь я скажу ему, что он был прав? Как я вообще могу доверять себе? Если это видение было бредом, не бред ли Терри? Моя встреча с колдуном? Путешествие к ши?
— Не могу так, — прошептала я и уткнулась носом в раскидистый дуб, подпиравший ограду с внешней стороны. Дерево было шершавым на ощупь и пахло сырой корой.
Так мы и стояли, в обнимку. Видел бы меня кто из знакомых — не избежать слухов. Полоумная Элисон Майтлтон опять чудачит. С деревом обнимается и разговаривает.
— Может, мне и вправду выйти замуж за Блудсворда? Может, он меня любит, а тот разговор пригрезился?
А может, это все — бред, и я давно в Батлеме, лежу, привязанная к кровати?
— Мэри! Мэри! — сначала я даже не поняла, что голос Бакерсона доносится из-за ограды. — О, Мэри! Вот ты где!
— Я сметала снег с дорожек. Вы что-то хотели, господин?
— Да. Мэри, если будут приходить и расспрашивать про шкатулку — ну, ту самую, которая пропала, — то ты ничего не слышала, не знаешь и подобной вещи у нас никогда не было! Поняла?
— Что же мне, и стражникам лгать, если спросят?
— Эти бездельники давно забыли про нее, Мэри, — голос стряпчего дрожал от вполне искреннего негодования. — Они никогда не найдут взломщика. Кучка дураков, дармоедов и пьяниц! А мне надо спасать репутацию!
Я медленно отпустила дерево. Кулаки сами собой сжались. В душе закипала ярость. Хорошая такая, настоящая.
— Подлец, ах какой подлец, — возмущение было настолько сильным, что я продолжила вслух, словно рядом был Терри. — И еще улыбался, говорил, что хочет помочь! Негодяй!
Арбалетной стрелой я взлетела обратно по ступеням крыльца и замолотила в дверь.
Открыл сам хозяин.
— Мисс Майтлтон? Вы что-то забыли?
— Вы… вы… — гнев душил меня. Даже слова подбирались с трудом. — Это подло, Бакерсон! Помните, что сказал мой отец? Он вас с того света достанет! Вам не будет покоя за то, что предали его доверие!
— Мисс Майтлтон, я не понимаю…
— Вы солгали насчет шкатулки! — наконец выпалила я. — Я все слышала! Вы хотите утаить завещание? А что будет с нами, вас не волнует, да? Как можно быть таким бесчувственным себялюбцем?!
Он помрачнел:
— Похоже, у вас один из этих приступов, мисс Майтлтон. Не стойте на улице, войдите. Позвольте, я кликну извозчика. Он отвезет вас к родным.
— Зачем вы солгали? И зачем велели лгать прислуге?
— Спокойно, спокойно, дорогая мисс Майтлтон. Все хорошо, вы в безопасности, не нервничайте!
Он словно знал, как я гневаюсь, когда со мной начинают разговаривать таким вот успокаивающим, покровительственным тоном. Как с полоумной или маленьким ребенком. Мне в такие минуты просто страшно хочется начать визжать: «Прекратите, я не чокнутая!» Но я сдержалась. Вошла в дом, чтобы и правда не стоять на пороге, как истеричка.
— Послушайте, мистер Бакерсон, я сейчас на улице слышала ваш разговор с прислугой по имени Мэри. Вы велели ей не упоминать о шкатулке, если будут расспросы. И это сразу после того, как вы здесь убеждали меня, что впервые слышите о ней. Объяснитесь, если не хотите, чтобы я обвинила вас в укрывательстве отцовского завещания!
— Я не понимаю, о чем вы говорите, мисс Майтлтон. Никакого разговора не было, как и завещания. Уверен, суд не найдет никаких доказательств. — И проникновенно так, сочувственно: — Мне жаль, что у вас такое сильное расстройство. У меня было дело об оформлении опекунства над умалишенными, пришлось посетить Батлем. Страшная это вещь — душевный недуг.
Так я ничего от него и не добилась.

Глава 7. Рэндольф

Франческа 

— …Надеюсь, на основе всего вышеизложенного судья примет единственно верное решение, — последние слова своей речи я адресую хранителю закона. Так же, как и взгляд — прямой, в упор.
Время замирает.
Момент истины.
Он не сможет судить иначе. Я не оставила ему выбора. Вся блистательная башня из несокрушимых доводов, аргументов и прецедентов, которую я возвела, взывает к этому решению!
Марций Севрус должен признать Ламберта таном! Чтобы тот открыл мне, как я могу обрести тень и стать равной своему мужчине.
Чтобы у нас с Элвином было будущее, которое мы сможем построить вместе. Будущее в мире фэйри, будущее в мире вечного настоящего.
Князь Церы улыбается, его третий глаз жмурится, словно в непонятном предвкушении, и у меня невесть отчего начинают дрожать пальцы.
Он не должен быть таким довольным! Здесь и сейчас я вынуждаю его предать гордыню ради истины.
Падают последние капли в клепсидре.
Время вышло.
— Все верно. Человечка, — он умудряется в одном коротком слове передать все свое презрение к людям, — потратила много времени, и потратила его не зря. Я действительно обязан признать Ламберта леан Фианнамайла правителем, если в клане нет иных детей с Предназначением правителя или у тана нет иных наследников.
— Но… — вскакивает Стормур. И тут же падает обратно в кресло, повинуясь гневному и указующему жесту.
— Если нет иных наследников, — с явным удовольствием повторяет Марций Севрус. — Но такой наследник есть. — И, чуть повысив голос, зовет: — Рэндольф!
Дверь отворяется, чтобы впустить незнакомого мне фэйри. Я смотрю, как он медленно идет к столу заседаний — изящный, гибкий, чем-то неуловимо опасный. Длинные светлые волосы убраны в две косы по вискам и стянуты назад. Простой доспех воина, два коротких меча на поясе.
Тщетно я пытаюсь вспомнить, где могла раньше видеть это нечеловечески красивое лицо, резко очерченные губы, высокие скулы и янтарные кошачьи глаза.
На весеннем балу? Или на том приеме в Йоль, где мы чуть не поссорились с Элвином?
Ламберт рядом издает сдавленный звук, спугнув мысль, и та ускользает серебристой рыбкой, теряется в потоке воспоминаний. Повернувшись к подзащитному, я успеваю прочесть изумление и отчаяние на его лице.
Фэйри подходит к креслу Марция Севруса и замирает, словно превращаясь в живую статую.
— Знакомьтесь, — судья бесстрастен, но я чувствую скрытую за его равнодушием торжествующую усмешку. — Рэндольф леан Фианнамайл. Единственный законный сын тана Фианнамайла. Рожденный с Предназначением правителя.
Единый выдох и летящий над столом шепот. После слов князя все внимание направлено на светловолосого. Протестующий возглас замирает у меня на губах. Как бы сильно Марций Севрус ни ненавидел людей, он никогда не пойдет на подлог.
Ламберт по-прежнему бледен, словно увидел живого мертвеца. Поймав мой вопросительный взгляд, полукровка кивает в ответ на невысказанный вопрос и шепчет одними губами: «Это он!»
Все потеряно. Труд многих месяцев, средоточие надежд. Мелькнувшая на горизонте победа оборачивается сокрушительным поражением, а на лицах правителей читаются облегчение и насмешка. Они уже готовы объявить таном этого незнакомца в доспехах воина, не думая, что он чужак для клана, не задаваясь вопросом, где был наследник последние десять лет и куда может исчезнуть снова.
Просто за то, что он — чистокровный фэйри.
— Рэндольфу леан Фианнамейлу сейчас должно быть не больше двадцати. Несовершеннолетний юнец. Ваш протеже, кажется, несколько старше.
Ламберт протестующе сжимает мою руку под столом, но это бесполезно. Пусть он узнал брата, я не сдамся!
Буду драться до последнего.
Глаза Марция Севруса полыхают гневом:
— Ты обвиняешь меня в подлоге, человечка лорда-Стража?
— О, нет! Всего лишь пытаюсь понять, как случилось, что наследник старше, чем должен быть?
— Рэндольф! — в голосе князя слышен приказ, но фэйри только пожимает плечами.
— Так получилось.
— Замечательное объяснение. Спасибо, теперь все понятно, — я чувствую, как мои губы раздвигаются в злой усмешке. В такие минуты я и впрямь ощущаю себя голосом Элвина — говорю с его интонациями и его словами. — А задумывались ли вы, сиятельные князья и достойные таны, каким правителем будет тот, кто сбежал от своего Предназначения еще в детстве?! Кто не знает своего рода? Кого никогда не учили править — вас ведь не учили, не так ли, Рэндольф?
Бесполезно! Сиятельным князьям и танам плевать на заботы клана! Лишь бы не допустить правления полукровки и победы человечки в споре!
— Заткните ее кто-нибудь! — возмущается Стормур.
— Она — Голос Стража, а заткнуть Элвина всегда было сложной задачей, — княгиня Иса развлекается, это видно по ее лицу. Я оправдала ее ожидания, пусть и совсем не так, как собиралась.
Поднимается шум. В голосах я с изумлением ловлю обрывки речей в защиту своего подопечного.
Неужели мне удалось поколебать их неприязнь?! Снова безумным, ясным огнем вспыхивает надежда…
Они сомневаются, значит, не все потеряно.
…и тут же гаснет при взгляде на лицо Марция Севруса. Пока жив Рэндольф, он не допустит признания Ламберта.
Внезапно объявившийся наследник молчит. Его лицо — карнавальная маска Вольто, равнодушная и пустая.
— И вот еще вопрос. Как получилось, что наследник рос так вдалеке от дома и обучался ремеслу воина, а не правителя? Вы ведь воин, Рэндольф, не так ли? Да еще и вассал Марция Севруса, — заключаю я, рассмотрев клеймо князя Церы на доспехе и рукояти меча.
— Клинок, — все так же равнодушно отвечает фэйри.
— Что, простите?
— Я Клинок князя, — он говорит об этом без малейшего стыда, даже с каким-то внутренним достоинством.
По фэйри бежит возмущенный ропот. Превратить равного, будущего правителя в свою вещь, свой клинок… Признание выставляет Марция Севруса с самой неприглядной стороны. Особенно если вспомнить, что никто не знает, что именно случилось с сыном тана Танцующих-с-Ветром десять лет назад.
Мне хочется расцеловать наследника тана Фианнамейла за его признание. Раб не может быть правителем! Я поднимаюсь, чтобы сказать об этом, но негромкий, ровный голос Рэндольфа обрывает мой порыв.
— Сиятельные князья и таны, — стоит ему начать, в зале воцаряется тишина, словно кто-то внезапно опустил завесу молчания. В этой тишине отчетливо слышно каждое слово фэйри, — ваш спор лишен смысла. Я действительно был рожден, чтобы править, но нити судьбы спутались. Мое Предназначение давно не связано с кланом отца, и мне никогда не стать хорошим правителем. Даже если вы объявите меня таном, я откажусь.
Молчание.
Долгое-долгое молчание.
— Это невозможно, — голос князя Дунадда подобен скрипу несмазанной телеги. — Механизм давно утерян, и боги ушли. Никто не в силах больше вмешаться в полотно судьбы.
О чем он?! Какой механизм? При чем тут боги?!
Я ловлю на лице Ламберта тень своего изумления, обвожу взглядом прочих присутствующих. По иным сразу видно: слова князя для них такая же тарабарщина, как и для меня. Но Иса рассматривает Рэндольфа с задумчивым интересом, и Марций Севрус кривится, словно его заставили разжевать лимон. Они точно что-то знают.
— Магия крови и сила Хаоса вплели мою нить в полотно судьбы. Я сам дал на это согласие.
Зал взрывается криками. Сиятельные фэйри гомонят, как рыночные торговцы, перебивают друг друга, требуя разъяснений. Марций Севрус шипит и разве что не плюется, выговаривая что-то своему протеже.
Равнодушный к обвинениям, вопросам и угрозам, Рэндольф похож на одинокую скалу посреди штормового моря.
Пусть хоть кто-то объяснит мне, что здесь происходит! Я дергаю Ламберта за рукав, пытаюсь добиться от него разъяснений и краем глаза замечаю, как Рэндольф наклоняется к князю Церы, чтобы прошептать ему что-то на ухо.
— Я не знаю, — потрясенно бормочет Ламберт. — Никто не видел Рэнди после Роузхиллс…
Роузхиллс!

…Запах дурманных трав, крик «Не трогайте Терри!» и распятое на алтаре тело мальчишки-фэйри… 
Влажная рука на горле, на ошейнике. Запах изъеденного болезнью тела — за прошедшие десять лет Дориан стал еще отвратительнее. И совсем как тогда, десять лет назад, чужая, но знакомая сила проходит сквозь мое тело, обжигая душу.
Оглушая, лишая возможности мыслить и действовать.
Как в тот раз, и все же по-другому. Словно я за прошедшие годы сжилась и свыклась с могуществом, которое разделила с Элвином благодаря ошейнику. Мир вокруг размыт и нечеток, но я все еще здесь. Плохо вижу, но я не ослепла.
Лучше бы ослепла.
Нож взлетает и опускается, рисуя кровавые полосы на теле подростка.
Пронзительный визг «Терри-и-и!» и «Отпустите его! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я буду хорошей!».

Роузхиллс!
Вот где я видела эти янтарные глаза на тогда еще детском лице. Вот отчего мне кажутся неуловимо знакомыми этот острый подбородок и красиво очерченные губы.
…Тогда он очень старался не плакать. Только смотрел расширенными, полными безмерного ужаса глазами, как мелькает серебристый кинжал и кровавые пятна ложатся по краям алтаря. 
Он знал, что будет следующим…
Пока я сижу, слишком потрясенная своим открытием, чтобы думать хоть о чем-то, Рэндольф коротко кланяется Марцию Севрусу, грациозным движением танцора отступает в сторону и движется к двери.
Ламберт бросается за фэйри, выкрикивая его имя, а я все так же сижу, не в силах подняться, и смотрю вслед Рэндольфу.
…Он мертв, он должен был быть мертв! Там не осталось никого живого, я помню, как неведомая сила сминала и корежила человеческие тела, как хлестала кровь, как плавилась земля и сам камень… 
Роузхиллс.
За прошедшие годы я почти убедила себя, что это был всего лишь сон, кошмар, нелогичный и дикий, какими обычно бывают все кошмары.
Перед тем как захлопнуть дверь, невозможное видение из прошлого оборачивается. На краткое мгновение наши взгляды встречаются.
Он кланяется мне — с почтением и благодарностью. И исчезает за резной, окованной медью створкой.

Элисон 

Кольцо лежало там же, где я его оставила. А я до последнего представляла себе всякие ужасы. Что его найдет и заберет себе колдун, например. Не зря же он расспрашивал про Терри. Я тогда специально не стала говорить, что мой друг — призрак. Но Элвин жутко умный, мог и так догадаться.
— Наконец-то. Я думал, ты про меня совсем забыла, Элли. Знаешь, как скучно быть призраком среди развалин? Ну что? Я был прав, все хорошо?
— О, Терри, — я зашмыгала носом. — Все совсем не хорошо. Все очень-очень плохо!
— Что на этот раз случилось, принцесса?
Хорошо, когда есть кому рассказать свои беды, и этот «кто-то» не посмотрит на тебя как на дурочку и не начнет убеждать, что тебе лечиться надо.
За разговором мы медленно шли обратно в город. Конечно, леди не положено ходить пешком, но лошади у меня не было, а нанимать карету не хотелось. Опять сплетни пойдут — зачем бы чокнутой Элисон ездить на развалины?
Я шла и представляла, что впереди вдоль обочины вышагивает кролик в камзоле. Тот самый, который привел меня к башне мага через черный туннель. Почти увидела, как он важно переставляет задние лапы. А в передних держит… что? Часы в форме луковицы, вот что!
— Элисон, что ты делаешь?! — запоздало возмутился Терри. И мир моргнул.
Я стояла на той же улице. Только небо здесь было не белесым, но цвета стали, с аспидно-серыми тучами. Дома кругом чернели пустыми провалами окон — ни людей, ни вещей, ни запахов. И каждый камушек, каждая былинка до того настоящие — реальнее самой реальности.
— Ой, это я сделала?! — даже дыхание перехватило от восторга. Я остановилась и глядела, глядела, никак не могла наглядеться. — Как хорошо! Терри, смотри, как я могу.
— Можешь, можешь, — с досадой проворчал призрак. — А теперь давай обратно. Нечего тебе на Изнанке ошиваться. Еще заметят.
Но я его не слушала. Этот безлюдный, невозможно четкий мир снился мне ночами после возвращения с Эмайн Аблах. Он был как тайна, как вкуснейший пирог, который только показали краешком, а попробовать не дали, не для тебя, дурочка, пекли. И я грустила, что вход так далеко, да и маг будет недоволен, если я мимо его дома бегать туда поважусь.
А вот, оказывается, как я могу! Из любого места!
— Значит, это Изнанкой называется? Да, Терри? А почему ты ничего мне не рассказывал про нее?
— Потому что так и знал: тебя сюда потянет. А тебе рано.
— И что, она везде-везде есть?
— Почти, — он отвечал неохотно. Словно думал, что говорить, а о чем умолчать. — Кроме отдельных мест, где мир и Изнанка едины. Как у того туннеля. Там можно перейти.
— Погоди! Я же сейчас не через туннель шла?
Друг не ответил.
— Терри, я в любом месте могу проходить, да? Ну чего ты молчишь, скажи что-нибудь! Я же все равно попробую и узнаю, могу или не могу.
— Да, можешь, ты все можешь! А теперь давай обратно.
— Ну уж нет! — я в ту минуту была так счастлива, что даже позабыла про Бакерсона и все проблемы с завещанием. Стояла и смеялась, ловила ладонями колкие мелкие снежинки. — А почему это называется Изнанкой, Терри? Мне кажется, наш мир — изнанка, а здесь — как раз самое настоящее лицо.
— Элли! — голос Терранса был напряжен. — Слушай меня, уходи! Здесь может быть опасно для тебя.
Словно в подтверждение его слов послышался тихий скулеж. И из ближайшего перекрестка высунулась тощая, оскаленная тень.
— Ой, — я попятилась. — Это кто?
— Гриски, — зло сказал призрак. — Собралась одна дурочка такая поглядеть, что у мира на изнанке. И не в город, а на окраину, где нищие кварталы. Без защитника и сюзерена.
Тварь выбралась из-за угла целиком. Она была отвратительна. Костистая, в парше, с длинными клыками. Мослы распирали шкуру под самыми дикими углами. Словно мастер-недоучка сколотил деревянный скелет и натянул на него травленную молью волчью шкуру. Чудовище плыло, покачивалось, переставляло неестественно длинные ноги с выгнутыми внутрь суставами.
За первым монстром вынырнул второй, третий. Они были разные. Похожие на собак, крыс, хищных птиц, даже людей. Но что-то объединяло их, в многообразии не было оригинальности. Менялась форма, суть оставалась той же.
— Так много возле башни Стража? Совсем обнаглели. Зима…
— Мамочки! Терри, что мне делать?
— Молиться.
Твари приближались, угрожающе ворча. Вели носами, принюхивались, но нападать не спешили. Что-то их смущало, и я осмелела.
— Эй вы! Убирайтесь отсюда, не то я…
— Элли, заткнись! Не зли их. Может, пронесет.
— Хорошо.
Я стояла в окружении грисков. Руки тряслись, как перед припадком падучей, в животе свинцовым комом морозил страх. А они не спеша ходили кругом, пытались что-то вынюхать.
— Не давай волю страху. Они от него наглеют.
Одна из тварей — огромный мохнатый паук — остановилась напротив. Повела туда-сюда усиками, издала противный стрекот. Я смотрела прямо на нее, а губы шептали: «Уходи! Меня тут нет! Пожалуйста!» С детства ужас как боюсь пауков. Гадина снова застрекотала, повела толстой, страшной клешней в мою сторону.
И я не выдержала.
С визгом «Помогите!» рванулась вперед, не разбирая дороги. Спину ожгло болью, это придало сил. Запоздалый крик Терри «Дура, стой! Нельзя бежать!» и все вокруг слилось, скомкалось в сплошное мельтешение пятен. Только мерзлая земля под ногами и дикий вой за спиной. Дыхания уже не хватало, воздух вырывался со всхлипами, но остановиться — смерть. Быстрый, быстрей! Беги, Элли, пока можешь!
Булыжник подвернулся, как нарочно. Как будто лежал на дороге и ждал, пока кто пробежит, чтобы сунуться под ноги. Чтобы беглецу потерять равновесие, покачнуться, бестолково взмахивая руками, упасть лицом вперед, ушибить коленку и порвать перчатку.
«Все», — поняла я. — «Теперь — все!» И сжалась. Пусть будет не очень больно.
Но вой за спиной сменился скулежом. Свист стали, короткий взвизг, шипение. Шли секунды, а боли не было. И я рискнула открыть глаза и повернуться.
Юноша танцевал в окружении чудовищ. Два коротких меча, как продолжение рук, мелькали с такой быстротой, что их почти невозможно было увидеть — сверкающий смертоносный веер. Твари ревели, огрызались, атаковали. Казалось, еще секунда, и безумца ждет мучительная гибель, но раз за разом клыки и когти грисков ловили пустоту, а его клинки разили без промаха, отрубая конечности и вспарывая плоть.
Из прорех на телах чудовищ сыпалась мелкая черная пыль.
Еще секунда, и жалкие остатки стаи отступили, разбежались по переулкам, растворились, растаяли в чернильно-черных тенях Изнанки. А мой спаситель встряхнул мечами, сложил в ножны за спиной и повернулся.
— С вами все в порядке? — он наклонился, чтобы протянуть мне руку. И только взглянув в его желтые кошачьи глаза, я поняла, что ошиблась. Низкорослый незнакомец не был мальчишкой. Он даже не был человеком.
— Кажется, да, — от ужаса зуб на зуб не попадал. И очень хотелось плакать, но нельзя. Не время, не место. — Спасибо, вы спасли мне жизнь.
А он застыл, вглядываясь в мое лицо. Будто увидел в нем что-то очень важное. А потом тихо спросил:
— Элисон?
Я тоже замерла. Прямо сидя на земле. Даже про боль в ушибленной коленке забыла, так удивилась.
— Элисон, это ты?
Я моргнула:
— Вы меня знаете?
Я бы поклялась в зале суда на священных символах, что никогда не встречала его раньше. И все же в нем было что-то смутно знакомое. Так, бывает, мучительно пытаешься вспомнить вчерашний стершийся из памяти сон.
— Вряд ли, — насмешливый голос Терри разрушил напряженное молчание, с которым мы вглядывались друг в друга. Мы оба, не сговариваясь, посмотрели на него:
— Ой. Вы так похожи! Вы родственники, да?
— Да.
— Нет!
Оба ответа прозвучали одновременно.
— Так да или нет? — Сидеть на земле было холодно. Я встала. Хорошо, что уже морозы — платье почти не запачкалось.
В голове ощущалась какая-то пустота. Я знала, что надо бы удивиться, что незнакомец может видеть Терри и говорить с ним. Но удивляться не получалось. Слишком много всего случилось за короткий срок. И что-то внутри подсказывало: это только начало.
— У тебя кровь, Элли, — сказал Терранс.
— Где?
— Сзади. Позволь, я посмотрю, — незнакомец развернул меня, и только тогда я почувствовала, что левое плечо больно тянет, а по спине стекает что-то липкое.
— Гриск когтем зацепил.
Я безуспешно выворачивала шею, пытаясь увидеть, что там сзади. Кажется, все было плохо. Платье порвано. И кровь.
— Я пропала! Саймон меня убьет, Терри! Или даже хуже — отправит к маменьке. Он же никогда в грисков не поверит! А если поверит, запрет на всю жизнь, чтобы не выходила…
— Тихо, тихо, принцесса. Не надо столько эмоций. Мы с Рэнди сейчас что-нибудь придумаем. Так ведь, Рэнди?
Мне стало стыдно, что я совершенно забыла о правилах приличия и своем спасителе.
— Простите, я дурно воспитана, но, надеюсь, пережитое потрясение хоть немного оправдывает мои манеры. Искренне и от всей души благодарю вас за спасение жизни. Вы правильно сказали, меня зовут Элисон. Элисон Майтлтон. А это мой друг — Терранс. Он призрак. Ваше лицо кажется смутно знакомым, и вы знаете мое имя. Могли ли мы встречаться раньше?
Незнакомец опять начал разглядывать меня. Так, словно искал что-то. И не находил.
— Пойдемте, леди, — медленно сказал он наконец. — С вашей раной действительно лучше что-то сделать.
— И с платьем, — подсказал Терри. — И антидот неплохо бы.
Мой спаситель кивнул и зашагал вперед, словно не сомневался, что я пойду за ним.
— Извините, — я догнала его и пристроилась рядом. Он так быстро шел, что приходилось почти бежать. — Не могли бы вы представиться?
Он остановился. Резко. На секунду поморщился, словно от боли. Потом взял мою руку и поднес к губам:
— Рэндольф, леди Элисон. Просто Рэндольф.

Глава 8. Он нам поможет

Элисон 

— Это не лучшее место, — повторил Терранс. Наверное, в пятый раз, не меньше.
— Я знаю, — терпеливо ответил Рэндольф.
— Мне кажется, здесь не так плохо, Терри, — робко попробовала вмешаться я.
Если сказать честно, тут было ужасно. Какой-то склад с кучей пыльных мешков — тесный и пропахший мышами. Неопрятный старик провел нас сюда из своей лавки узким коридором.
Терри прекратил бегать по комнате.
— Мне не нравится. Все эти монгрелы, друидская шушера и ставленники человеческих магов! Готов спорить, твой друг занимается скупкой краденого, Рэнди. Если стража княгини Исы пороется по этим мешкам, у них возникнет много неприятных вопросов. Нечего Элли делать в таком месте!
— Он мне не друг. И у меня нет других должников в Рондомионе.
— Отведи ее к себе домой!
— Не могу.
— Почему?
— Просто не могу.
— Сколько лет прошло для тебя, Рэнди? Не знал, что иные клятвы со временем скисают, как плохое вино.
— Мой князь — гость повелительницы Рондомиона, — ровно сообщил Рэндольф. — Ты хочешь, чтобы я привел Элисон во дворец княгини Исы?
Призрак понурился.
Я растерянно разглядывала этих двоих. Пусть первый — темноволосый, а второй — светло-русый, пусть у Терри глаза зеленые, а у Рэндольфа желтые, пусть один — призрак, а другой из плоти и крови, наконец. Когда они стояли вот так рядом, невозможно было не заметить сходства.
— Все-таки вы родственники, да?
Терри закатил глаза. Рэндольф подошел к ближайшему мешку и попытался отряхнуть его. Пыль поднялась в воздух, я чихнула.
— Садись, Элисон.
— Спасибо. Так вы родственники? Я же не слепая. И не ребенок. Прекратите делать вид, что я ничего не могу понять!
— Ты действительно ничего не можешь понять, — буркнул Терри. — В этом-то и проблема.
— Мы из одного клана. Танцующие-с-Ветром, фэйри Гэльских холмов.
Я открыла рот. Самые настоящие фэйри?!
Ну, то есть я была уже на Яблоневом острове, видела ши. Но это же совсем другое. То путешествие было как сон. Чего-то, чему совсем нет места в обычной, скучной жизни. А Терри и есть моя обычная жизнь. И он — фэйри. Нисколько не воображаемый, потому что вот рядом Рэндольф, который совсем живой и его можно потрогать. И даже хочется!
В эту минуту мне так захотелось потрогать Рэндольфа, что я даже ущипнула себя, чтобы не поддаться искушению.
— Давай, продолжай молоть языком! Расскажи ей все! Как можно говорить так мало и так не к месту?
— Терри, — жалобно спросила я. — Почему ты хочешь, чтобы я ничего не знала? И почему ты кричишь на Рэндольфа? Он же пытается помочь.
Терранс присел, заглянул в мои глаза. Протянул руку дотронуться до лица, пальцы растаяли, пройдя сквозь плоть. Щеку обдало прохладой. Призрак виновато улыбнулся — мол, не могу, прости.
— Элли, все, что я делаю, — для тебя. — И уже Рэндольфу: — Ты не можешь зашивать ее рану здесь! Среди пыли и мышиного помета.
— Вижу. Ждите, — и вышел.
— Терранс, что происходит?! — набросилась я на друга, лишь за фэйри закрылась дверь. — Кто он, откуда меня знает, и на что вы постоянно намекаете?
— Ты мне доверяешь?
— Вот опять ты вопросом на вопрос. Как будто я у тебя не ответов, а золота прошу.
— Элли, это важно. Ты мне доверяешь?
— Да, — буркнула я.
— Хорошо, тогда слушай. Я надеялся, у нас еще будет несколько лет, но нет. Опасность гораздо серьезнее, чем ты можешь себе представить. Ты должна слушаться меня. Если я что-то говорю — просто делай. Не спорь и не задавай глупых вопросов, как обычно. Договорились?!
— Мне это не нравится. Ты играешь мной, как пешкой.
— Пешка может стать королевой, Элисон. Но для этого ей надо пройти долгий и опасный путь пешкой.
Рэндольф отсутствовал недолго. Вернулся в сопровождении все того же неопрятного старика. В этот раз нас отвели в нормальную жилую комнату, только маленькую и без окон. Судя по тому, что нам пришлось спуститься, находилась она под землей. Здесь были шкаф, кровать и даже кадка с горячей водой. Не хуже, чем в гостинице.
Новое место Терранс одобрил:
— Вот так бы сразу! Элли, снимай платье.
Я минуту помедлила, а потом подумала: почему нет? Терри за мной сто раз подглядывал. Да и после той сцены в башне мага смешно притворяться целомудренной девой.
— Там шнуровка сзади. Не смогу сама.
— Зачем ты носишь такие ужасные платья?!
— Мне положено.
И вовсе оно не ужасное. Довольно миленькое, даже Китти сказала, что мне идет.
Разговор прервал Рэндольф, который просто развернул меня за плечи и начал расшнуровывать лиф. Я так растерялась от спокойной деловитости, с которой он это делал, что не стала протестовать.
У шнуровки на спине большой плюс: если вас ранил в спину гриск, такие платья не надо полностью снимать, чтобы обработать рану.
Потом фэйри долго обмывал губкой мою спину. Порез слегка щипало, но не сильно.
— Больно?
— Нет, — я неженка, будь там что-то серьезное, давно бы уже рыдала.
— Плохо.
Почему плохо, я спросить не успела. Потому что прохладные пальцы пробежались вдоль позвоночника, и это было до того приятно, что я забыла все, о чем думала.
Захотелось, чтобы он сделал так еще раз. Чтобы погладил меня. И не пальцами, а ладонью. Интересно, вот пальцы у него прохладные, а руки тоже?
Поймав себя на этой мысли, я залилась краской. Шлюха, как есть шлюха. Сижу где-то в воровском притоне, если верить Терри. А я верю — Терри меня никогда раньше не обманывал. Мог недоговаривать что-то, но не врал никогда. Так вот: сижу в воровском притоне. Полуобнаженная. Ну, почти полуобнаженная. С голой спиной — это все равно очень неприлично. Да еще и наедине с совершенно незнакомым мужчиной. И думаю только о том, как приятны его прикосновения.
Ладно, ладно, не «наедине» сижу. Есть еще Терри. И от этого еще хуже, потому что Терри все видит и понимает…
«Кыш!» — сказала я позорным мыслям, но они не спешили уходить. Напротив. Кожа на спине враз покрылась мурашками. И я ощутила обнаженной шеей еле заметное движение воздуха от дыхания Рэндольфа. Я еще раньше заметила, какие у него сильные руки — руки мечника, пусть сейчас он дотрагивался до меня осторожно и нежно…
— Ну что там? — я сказала это преувеличенно громко, чтобы отвлечься. И заерзала на месте, пытаясь рассмотреть свою спину. Но сколько ни выворачивала шею, ни скашивала глаза, добилась только того, что рана опять начала кровоточить.
Рэндольф пресек мои ерзания мягко, но властно удержав за плечи.
— Элисон, пожалуйста, не двигайся, — как по заказу, его пальцы снова погладили кожу. Еле удержалась, чтобы не выгнуться и не начать мурлыкать.
— Хватит ее лапать, Рэнди, — голос Терри был непривычно злым. — Ты принес противоядие и кровохлебку?
— Да, — фэйри протянул мне пузырек из темного стекла. Я покорно забрала его, откупорила. По комнате разлился тяжелый смрадный дух. Словно внутри пузырька долго умирала, а потом разлагалась крыса.
— Прости, знаю, это не лучший запах в мире, — дуновение ветерка на плече подсказало, что Терри пытался ободрить меня. — Но надо выпить антидот. Если ты не чувствуешь боли, на когтях был яд.
Кожу сзади неприятно тянуло и пекло. Что-то там Рэндольф делал. Неужели и правда зашивал?
— Может, не надо? — я попробовала обернуться на Терранса, но фэйри решительно и твердо развернул мою голову обратно.
— Не вертись. Это мешает работать.
— Угу.
— Надо, Элли. Давай, будь послушной девочкой. Помнишь, о чем мы договаривались?
Я душераздирающе вздохнула. Хотелось поныть, но рядом был Рэндольф — такой суровый, немногословный и ужасно дельный. Жаловаться в его присутствии я стеснялась. Тем более что все равно понятно: выпить эту гадость придется.
— Погоди, пока не пей. Сейчас закончу.
Не прошло и двух минут, как он действительно закончил. Плечо несильно горело и слегка постреливало болью. Я подумала: будет еще один шрам, как будто мало того, который неизвестно откуда взялся на груди.
Запах от пузырька за это время не улучшился. Напротив, как будто гаже стал. Я поднесла пузырек к губам и чуть не выронила. Живот скрутило в судороге.
— Не могу это пить. Меня стошнит!
— Я помогу, — Рэндольф обнял сзади, вынуждая откинуться. Я на секунду совершенно обмякла в его руках. Лежать полуобнаженной в объятиях мужчины — ужасно волнительно. И приятно, да.
Но осознать эти новые ощущения я не успела. Потому что коварный фэйри одной рукой зажал мне нос, а когда я открыла рот, чтобы вдохнуть, вылил туда содержимое пузырька.
Я закашлялась, но широкая ладонь запечатала рот, не давая выплюнуть противоядие. На вкус оно тоже оказалось отвратительным. Там, где жидкость коснулась языка и нёба, кожа онемела. Я давилась кашлем в объятиях Рэндольфа и уговаривала желудок не возвращать непрошеный подарочек.
— Можно было предупредить! — возмутилась я, когда мерзкое зелье оставило попытки выбраться наружу.
— Не дергайся, Элисон. Шов разойдется, — голос фэйри показался непривычно мягким, лишенным обычной бесстрастности. И он не разжал рук.
— Поэтому и надо было предупредить. Я бы не дергалась.
Оказывается, это очень уютно, когда тебя так обнимают сзади.
— Кончайте тискаться, голубки. Рэнди, отпусти ее.
Фэйри вздохнул, помог мне сесть и поправить платье. Я скривилась. Левое плечо наливалось болезненным жаром.
— Больно. Зашнуруй чуть-чуть.
— Не надо. Будет хуже заживать. Оставь так.
Я засмеялась:
— Не могу я с голой спиной по улице идти. Меня сразу в Батлем отправят.
— Переночуешь здесь.
— А как же Саймон? Брат с ума сойдет, если я вот так пропаду без предупреждения.
— Напишешь записку. Я передам. А завтра попробую найти адепта жизни.
Я не знала, что значит «адепт жизни», но поняла, что фэйри хочет сделать для меня что-то хорошее. В глазах защипало. Обо мне, кажется, никогда в жизни никто так не заботился. Чтобы спокойно, без лишних слов, нотаций и суеты взять и решить все проблемы.
— Спасибо. Спасибо за все, Рэндольф. Я твой должник. Надеюсь, когда-нибудь смогу сделать что-то равноценное для тебя.
— Элли, ты дура! — не помню, чтобы Терранс так сердился. — Не разбрасывайся направо и налево такими обещаниями! «Я твой должник» — не просто слова!
— Почему? Или он не спас мою жизнь? Даже два раза — когда отогнал грисков и дал противоядие!
— Терранс прав, это не просто слова. Ты не должна говорить их. Если кто-то помог, значит, у него были свои причины.
— А у меня свои причины быть благодарной этому кому-то.
Рэндольф посуровел. Улыбка ушла, как не бывало, теперь его лицо снова было непроницаемой маской:
— Будь. Но не давай зарока на долг. Ты не в том положении, чтобы дарить обеты.
— Но… — ужасно тяжело спорить сразу с ними двумя.
— Никаких «но», — отрезал призрак. — Лучше расскажи, что у тебя случилось.
— А что у меня случилось, Терри?
— С завещанием. Ты говорила об этом, когда мы встретили грисков.
Я покосилась на Рэндольфа.
— А Рэнди ты не стесняйся. Ему тоже интересно. Он нам поможет. Правда, Рэнди?

* * *

На Изнанке дом стряпчего выглядел старым и неухоженным. Мы поднялись по выщербленным ступенькам. Рэндольф высадил дверь одним ударом ноги. Мне осталось только восхищенно похлопать глазами.
— Хорошо, что обычные воры не знают про Изнанку. Так можно кого угодно обокрасть.
Рэндольф ничего не ответил — он крался впереди, сжимая в каждой руке по мечу. А Терри фыркнул:
— Глубина ваших умозаключений в последние дни просто поражает, принцесса. Вы удивительно поумнели с тех пор, как мы встретили нашего молчаливого друга.
Он на меня непонятно почему злился уже второй день и от злости язвил почти непрерывно. Я очень старалась не обижаться, но чувствовала — еще немного, и поссоримся. Первый раз в жизни.
Мы прошли через холл. Ночь на Изнанке не как у нас — непроглядная. Она неоднородна: живая объемная тьма слеплена из оттенков синего, серого и черного. В ней различимы силуэты и абрисы, четкие, как подсвеченные невидимой лампой.
Комнаты были пусты. На Изнанке меньше вещей, чем в моем мире. Здания почти всегда имеют двойника по ту сторону реальности. Еще деревья. А рукотворные вещи — редко. Люди и животные — никогда. Я пока не поняла, отчего так. Спрашивала у спутников, но фэйри только плечами пожали. Им это не важно.
Рэндольф поднялся по лестнице. Тихо бросил сверху «Чисто», и я поднялась следом.
— Какая комната, Элли?
— Я не знаю.
В этот раз Терри фыркал совершенно напрасно. Бакерсон не приглашал меня в свои покои. Да я бы и не пошла, если б пригласил.
— Ну что, перебудим весь дом? Давай, Элли. Переноси нас.
— Погоди, — Рэндольф втянул воздух. Прислушался. Заглянул по очереди в каждую из дверей.
— Что ты хочешь найти, умник-молчун?
Вместо ответа на подколку воин нырнул в одно из помещений. Вернулся и кивнул:
— Здесь.
— Ты уверен, что… — начал Терри, но мне надоело, что они все время спорят. Мой кролик в камзоле завел свои часы и в два прыжка пересек порог комнаты, открывая путь к привычной реальности.
Здесь было темно. Умница-Терри не зря настоял, чтобы я захватила лампу. В ее свете стало ясно: фэйри не ошибся, мы действительно попали в комнату Бакерсона. Сам хозяин сейчас спал. Его круглое лицо в окружении перин и одеял было безмятежным и счастливым. Так спит человек с абсолютно чистой совестью. Наверное, ему снился хороший сон.
Мне не было стыдно его будить.
— Вставайте, Бакерсон. Время отвечать за свои преступления, — надеялась, это прозвучит внушительно, но, судя по сдавленным смешкам Терри, получилось глупо.
Стряпчий разлепил мутные спросонья глаза. Посмотрел на меня. Потом на Рэндольфа. Перевел взгляд на лезвие меча, у своего горла. Глаза его расширились, мужчина открыл рот…
— Не надо, — негромко, но очень убедительно сказал фэйри. Клинок теснее прижался к коже.
Стряпчий не крикнул. Только всхлипнул и обмяк.
— Я вижу, вы не ожидали, что у безумной Элисон Майтлтон найдется что-то посерьезнее слов. И все же я здесь, чтобы снова говорить с вами про завещание отца.
— Элли, хватит пафоса. Просто спроси, где шкатулка.
— Ва-а-а! — Бакерсон перевел взгляд на Терри и стал совсем белым, в цвет своего ночного колпака.
— Вы солгали насчет завещания, не так ли? Вы были тайным душеприказчиком отца.
— Я не… — он покосился на меч, сглотнул, — не сказал всей правды.
— Вы солгали!
— Да, я солгал, — голос скакнул вверх, и в нем прорезались плаксивые интонации.
— Что же, у вас есть шанс исправить это злодеяние. Отдайте мне завещание и засвидетельствуйте в суде волю отца. Видят боги, я не прошу от вас многого. Просто сделайте свою работу.
У него затряслись губы:
— Я не могу. — Он хотел рассыпаться в каких-то невнятных оправданиях, но Рэндольф не дал ему продолжить. Он умело извлек стряпчего из постели. Даже не сказал ни единого слова, просто взял за шкирку и направил мечом, куда надо было. Я любовалась этой сценой с мстительной радостью, которую отнюдь не подобает испытывать леди из хорошей семьи.
Когда они стояли рядом, фэйри Бакерсону едва до плеча доставал, но если бы меня спросили, кто из этих двоих — настоящий мужчина, я и секунды не сомневалась бы в ответе. И дело не только в пузике, угадывавшемся под ночной рубашкой стряпчего.
— Вы уверены в своем ответе?
Фэйри убрал лезвие клинка от горла и подтолкнул пленника: говори, мол. И тот торопливо забормотал, захлебываясь в словах:
— Я не могу! Погодите! Пожалуйста, выслушайте! Видят боги, я не могу не оттого, что не хочу, мисс Майтлтон! Я действительно всей душой сочувствую вашей семье и как никто другой желал бы выполнить свой долг, — он выплевывал фразы, а сам поминутно оглядывался назад, на Рэндольфа, застывшего бесстрастной статуей.
Я устала от словоблудия и тоже отвлеклась на Рэндольфа. Он был такой… такой… Хоть картину пиши. Один меч в руке, второй за спиной, в ножнах. Простой кожаный доспех, две косы спускаются по вискам. Обманчиво спокойный, даже расслабленный, только удивительные янтарные глаза неотрывно следят за пленником.
— …И поскольку шкатулки у меня нет, нет и завещания. И я не могу этого сделать. Даже если я выступлю в суде, адвокаты вашего дяди порвут меня, как волки косулю. Войдите в мое положение, мисс Майтлтон! Погубив меня, вы не спасете собственную семью. Да, признаю, я поступил некрасиво, солгав вам. Но у меня не было выбора. Пожалуйста, прикажите вашему ужасному слуге отпустить меня.
— Рэндольф не слуга, — возмутилась я. Снова посмотрела на него — вдруг обиделся на такое неуважение.
Ничего подобного. Фэйри стоял, как будто мы не про него говорили, а погоду обсуждали. И я с досадой поняла, что прослушала самое важное.
— А где шкатулка?
— Элли, ты что, спишь? Человек же ясно сказал: ее украли.
— Мне нужны подробности.
Бакерсон мало что знал. За неделю до смерти моего отца в кабинет стряпчего наведался взломщик. Утащил все мало-мальски ценное, включая лежавшие в тайнике деньги и драгоценности, а также злополучную шкатулку. Нет, Бакерсон не думает, что взломщик специально охотился за завещанием. Скорее, внимание привлекла сама шкатулка: она выглядела дорого, и вор мог обмануться насчет содержимого. Да, там были только бумаги. Самые важные, которые Бакерсон не рисковал хранить просто так. Да, он велел позвать городскую охранную службу, но от этих бездельников не было прока. Если дело не раскрыли по свежим следам, то сейчас, спустя время, шансы и вовсе ничтожны. Нет, он не думает, что вор мог открыть шкатулку. Это была уникальная, древняя вещь с хитрым запором-головоломкой, открыть который, не зная ключа, почти невозможно. И распилить ее нельзя. Почему? Потому что это шкатулка работы Серджио да Ароччи. Да, да, одна из тех самых. Она попала к Бакерсону совершенно случайно. Огромная потеря, шкатулка стоила больше, чем все украденные вором деньги и драгоценности…
— Что, простите?
— Я хочу, чтобы вы записали для меня ключ к головоломке.
— Послушайте, мисс Майтлтон…
— Никаких отговорок. Ты слышал, что сказала мисс Майтлтон? — Терри одобрительно подмигнул мне. Призрак был доволен тем, как я задавала вопросы. — Выполняй.
А Рэндольф ненавязчиво коснулся кончиком меча его шеи.

Глава 9. Люди, фэйри и прочие твари

Франческа 

— Может, вот эту шляпку?
— Ага. Безусловно. Шляпка — то, что надо. Именно! — говорит он, не отрывая взгляда от парящего в воздухе светящегося шара, заполненного жидким зеленым огнем. Повинуясь движениям его пальцев, шарик медленно съеживается в ослепительную светящуюся точку.
— Ты не смотришь!
— Я и так знаю, что у сеньориты безупречный вкус.
Из точки проклевывается тонкий росток. Вздрагивая, точно живой, тянется вверх, раскрывая тонкие листочки. Фантом мигает, меняет окрас на ярко-оранжевый, и на вершине стебля расцветает бутон.
— Как я выгляжу?
— Ослепительно, как всегда.
В центре цветка угадывается фигурка крохотной обнаженной женщины с тонкими стрекозиными крылышками за спиной.
— Элвин!
— М-м-м?
— Ну посмотри же на меня!
Муж не слышит. Его лицо сосредоточенно, брови нахмурены, пальцы мелькают в воздухе быстро-быстро.
Музыкант, исполняющий сложнейший пассаж.
Маг за работой.
Обычно я люблю наблюдать, как он тренируется, оттачивая мастерство, но сейчас это зрелище только злит. Зря я, что ли, полчаса уговаривала его посмотреть на мой наряд?
Кладу руку ему на плечо:
— Элвин!
Цветок идет рябью и расплывается некрасивым пятном. С чувством выругавшись, Элвин сминает его, как неудачный черновик. В воздухе повисает едкий запах гари.
— Франческа, ну что ты творишь? Разве я лезу к тебе, когда ты штудируешь законы?
— Я не штудирую законы, когда мы собираемся на прием.
— У меня не было выбора. Иначе я рисковал умереть от скуки, ожидая, пока сеньорита определится.
— Так помоги мне. Какая шляпка лучше?
— Эта, — кивает он не глядя.
— Подожди, я примерю.
— Ни в коем случае! Не заставляй меня в этом участвовать или я вынужден буду честно сказать все, что думаю о твоих шляпках.
Я с досадой кусаю губы. Ну вот, напросилась, называется.
— Они так ужасны?
— Радость моя, — проникновенно говорит Элвин, — ты могла бы поехать не только без шляпки, но и без платья. Зачем прятать красоту?
Да уж. Мой муж знает толк в комплиментах.

* * *

Я выбираюсь из кареты, но на последних ступеньках Элвин подхватывает меня за талию, чтобы поставить рядом с собой.
— Я и сама могу спуститься! — притворно возмущаюсь я, даже не пытаясь высвободиться из его объятий.
— О, я не сомневаюсь в ваших способностях, леди, — шепчет он, целуя меня за ухом. — На днях сеньорита доказала, что для нее не существует невозможного.
Случайное прикосновение губ вдруг разом заставляет меня вспыхнуть от вожделения. Ноги слабеют; чтобы не упасть, я обнимаю своего мужчину. Перед глазами встают непристойные, но такие возбуждающие картинки, и я вдруг понимаю, что шнуровка платья затянута уж слишком туго…
Элвин мгновенно ловит мой изменившийся настрой. Прижимает к себе крепче и целует еще раз — теперь в полураскрытые губы. Настойчиво и властно, поцелуем, который способен воспламенить и монахиню.
Забыв обо всем, кроме друг друга, пьяные объятиями и прикосновениями, мы так и замираем у входа во дворец княгини.
— Может, к грискам этот прием? — выдыхает он, прерывая поцелуй. — Дома отпразднуем твою победу.
Мне невыносимо хочется ответить «да».
В последние месяцы мы так отдалились. Все мое время и силы уходили на дело Ламберта, все мысли были о сводах законов и летописях из архива. Я не чувствовала привычного влечения, секс стал редким и торопливым, словно на бегу.
Элвин едко шутил по этому поводу, но терпел мою холодность. Так же, как я всегда сносила его периоды затворничества.
И вот теперь я словно проснулась. Тело вспомнило, что я женщина, а рядом — любимый мужчина.
Как же не вовремя…
— Нельзя. Ты же знаешь.
— Ладно, — мурлычет он мне на ухо. — Во дворце Исы полно уютных чуланчиков, сеньорита. И мы еще не все из них опробовали.
— Нет.
Кровь бросается мне в лицо, как всегда, когда я вспоминаю о том случае, когда поддалась на его уговоры.
В чулане было тесно, стояли какие-то ведра, тазы, швабры. Элвин притиснул меня к стене и долго, ругаясь, задирал одежду — как назло, в тот день я надела пышное платье с множеством юбок. Было неудобно и безумно страшно, что нас застукают. Я балансировала на одной ноге, цеплялась за его шею, чтобы не упасть, и кусала губы. В голове билась одна-единственная мысль: «Только не стонать!» А не стонать было невозможно — он врывался в меня резко, глубоко, и мое тело отзывалось сладостными спазмами на каждое движение. Хотелось кричать в голос от осознания своей развратности, порочности, от обжигающего стыда и такой же обжигающей похоти…
Шаткий шкафчик рядом трясся в такт нашим толчкам, и в этот момент я услышала за дверью рядом голоса — мимо шли фэйри. Я представила, как кто-то из них, привлеченный звуками из чулана, заглядывает внутрь, чтобы увидеть нас. Меня. У стены, с раздвинутыми ногами, лиф расшнурован, юбки задраны, одна нога лежит у него на бедре, а он берет меня прямо так, не снимая одежды, как шлюху…
Невыносимо стыдно и страшно. Сладостная отрава этого страха и стыда стала последней каплей! Я прокусила себе губу до крови, чтобы не закричать, но даже не заметила этого. Слишком хорошо, мучительно-хорошо было. Фэйри остановились за дверью, перемолвились несколькими словами, послышался смех. Мы замерли, сдерживая стоны.
Стоит мне закрыть глаза и вызвать в памяти этот чулан, я вспоминаю то мгновение. Стыд, страх, безумное возбуждение, сводящее с ума ощущение мужчины внутри, горячие и жадные губы, сильные пальцы, стискивающие ягодицы, — позже оказалось, что он наставил мне синяков.
И голоса фэйри за хлипкой дверью.
Наслаждение было невероятным. Долгим, почти болезненным. Мы, задыхаясь, сползли по стенке. И еще минут двадцать просто сидели в обнимку. Не осталось сил даже на разговоры.
А потом я почувствовала себя ужасно развратной и грязной. Чуть не расплакалась. Элвин поцеловал меня в нос и сказал, что я маленькая ханжа. Но совершенно изумительная и замечательная ханжа.
Когда мы выбрались обратно к гостям, княгиня все поняла по моим припухшим губам и растрепанной прическе и не уставала весь вечер тонко издеваться по этому поводу. И я сидела с каменным лицом, внутри умирая от стыда, и делала вид, что не понимаю ее намеков.
Элвин же только потешался, наблюдая это зрелище. Его таким не проймешь, он абсолютно бесстыжий.
Нет уж! Пусть я до сих пор обмираю от возбуждения при мысли о том чулане, повторить подобное я не готова. Не сегодня.
И вообще никогда!

Элисон 

— Думаете, у нас получится его найти?
— Не плачь, Элли. Рэнди поспрашивает своих приятелей-монгрелов, забежим к скупщикам краденого. Отыщется твоя бумажка.
Мы устроились в трактире. Тихом и приличном. Посетителей почти не было, но Терри все равно нервничал и злился. Хотя ему-то как раз ничего не угрожало. Рэндольф сел в темный угол и закутался в плащ, скрыв свои уши под капюшоном. Он казался совершенно спокойным, только внимательный взгляд, раз за разом обегающий зал, выдавал настороженность фэйри.
Я понимала, что они здесь ради меня, и чувствовала себя немного виноватой. Но от крохотной комнатки в подвалах должника Рэндольфа уже тошнило до такой степени, что я готова была вернуться к Саймону. Трактир — хоть какое-то разнообразие.
Рэндольф нахмурился:
— Сделаю все, что смогу.
— Видите, принцесса. Все, можно расслабиться. Рэнди у нас мужик-кремень. Сказал — сделал, — мне показалось, в голосе призрака звучала издевка.
— А кто такие монгрелы?
Терри презрительно сморщился:
— Выродки и отбросы.
— Необязательно, — возразил второй фэйри.
— О, прости. Я твоих друзей обидел, да?
— У меня нет друзей среди монгрелов.
— О чем вы вообще? — они всегда разговаривают так, будто вот-вот поругаются. По-настоящему этого пока ни разу не случилось, но мало радости сидеть в напряжении и ждать.
— Монгрелы — полукровки. От союзов между людьми и фэйри, — ответил Рэндольф.
— Ой, а так бывает? — мысль о возможном браке с фэйри была нова. И, что греха таить, соблазнительна.
— Да, некоторым нравится плодить ублюдков, — зло отозвался Терри.
Для меня его злость стала неприятным открытием.
— Я ведь тоже человек. Тебя это не смущает?
— Да какой ты… — он осекся. — Именно что человек, а не монгрел.
— А как фэйри относятся к людям?
— По-разному, — ответил воин. — Зависит от фэйри. И от человека.
— Да ладно, Рэнди. Не будь таким деликатным. Большинству плевать на людей, Элли. А меньшинство… кто-то дружит, кто-то презирает, кто-то использует в своих интересах. Есть даже такие, кто охотятся. Как люди на оленей. Превращают в рабов, жрут, сношают. По нашим законам, ничейный человек — добыча. И не надо делать такие глаза. Ты же не думала, что попала в сказку?
— Он пугает тебя, — сказал Рэндольф. — Все не настолько ужасно.
— А насколько? — Если Терри хотел меня запугать, у него это получилось. Мир фэйри немедленно показался ужасным местом, от которого лучше держаться подальше.
— Человек свободен, если не задолжал фэйри услугу. Любителей калечить и убивать мало, и они изгои.
— А мир сделан из клубничного джема. Давай, давай, Рэнди. Ломай мне воспитательный процесс!
— Я думаю, для Элисон безопаснее знать правду.
— О, вот это новость. Ты умеешь думать?
— Прекрати. Ты ведешь себя как ребенок.
В присутствии Рэндольфа Терри и правда становился невыносимым. Даже мне порой хотелось его одернуть. Думаю, это от страха за свой авторитет. Я старалась не лезть в их споры. Просто все чаще обращалась к Рэндольфу. Тем более он всегда честно отвечал на мои вопросы и не юлил. Кажется, от этого Терри злился еще больше.
— А ты у нас очень взрослый? Да, Рэнди?
Воин выдержал его взгляд:
— Да. Я никогда не хотел этого, но теперь я старше.
— A у меня нет тела, — зло сказал призрак. — И я семь лет справлялся без него и без тебя. Думаешь, я не вижу, что ты делаешь, Рэнди?
— Я ничего не делаю.
— Рассказывай сказки! Тело — твое единственное преимущество. Мозги бы к нему. Кто будет подавать реплики, когда ты пойдешь говорить со своими дружками-монгрелами?
Рэндольф прикрыл глаза:
— Если тебе сложно, не надо. Я в состоянии сделать это сам.
— Ну уж нет! Запорешь дело, а Элли потом слезами обольется.
Я снова попробовала отвлечь их:
— А почему монгрелов не любят?
— А за что их любить? Завистливая, вороватая бездарность. А претензий… Не пойму, какого гриска их вообще рожают.
Вот так дружишь с кем-то много лет и не подозреваешь, что в нем столько высокомерия и черствости.
— Ну, знаешь. В браках иногда рождаются дети.
— Браки? Кто говорит о браке, Элли? Разуй глаза, какой фэйри женится на человеке?! Я понять не могу, зачем детей с ними делать, не то что жениться.
Мне было больно слышать эти слова, пусть я не показала виду.
— Бывают и браки, — возразил Рэндольф. — Но редко.
— Ладно, я по-другому скажу. От любви иногда рождаются дети. Они не спрашивают у нас разрешения прийти в этот мир.
— У вас не спрашивают.
— А у фэйри — спрашивают?
— Да, Элли. У нас в подоле не приносят. Если не хотят, — Терри хмыкнул. — Ради справедливости: драм от этого не меньше. Когда один хочет, а другой нет, например.
— Значит, монгрел виноват только в том, что его родитель-фэйри полюбил человека и захотел от него ребенка?
Терри засмеялся в голос:
— Клубничный джем, Элли. Больше джема. Зачем ты читала столько романов? Тебе хоть в голову прийти может, что детей делают не только от большой любви?
— Их рожают как будущих слуг, — добавил Рэндольф. — Слуга-монгрел престижнее брауни. Умнее, больше может.
— Это еще ладно. Это я могу понять. А зачем плодят остальных ублюдков — загадка. Зачинают, но в клан не вводят. Можно подумать, где-то есть план по производству бесхозных монгрелов для воровской гильдии. Дружки Рэнди как раз из таких.
— У меня нет друзей среди монгрелов, — устало повторил Рэндольф. — Сейчас нет даже должника. Он рассчитался полностью.
Я расстроилась:
— То есть он нам не поможет с завещанием?
— Поможет. Но теперь я буду должен.
Мне снова стало стыдно, что мы с Терри причиняем ему столько неприятностей. А Терри еще и гадости говорит постоянно.
— А нельзя как-то по-другому? Денег ему заплатить, например? Я найду, сколько нужно.
— Если бы я был человеком — да. Он не станет брать золото у фэйри. Услуга гораздо ценнее.
— Даже не знаю, что сказать. Спасибо, ты замечательный. — Опять меня переполняла благодарность, и я не знала, как ее выразить, а фэйри уже запретили обещать что-то взамен. Поэтому я просто схватила его руку, чтобы пожать. Воин задержал мою ладонь. Нежно провел пальцами по запястью, повернул тыльной стороной, поднес к губам.
— В этом нет никакой жертвы, Элисон. Я рад помочь.
— Не распускай руки! — в голосе Терри звучала откровенная угроза. — А ты, Элли, не распускай сопли. Рэнди делает то, что должен. Не надо вилять хвостиком и пялиться на него, как на божественный дар свыше.
Я кинула на воина умоляющий взгляд. Казалось, даже его бесконечное терпение может лопнуть от подначек призрака. Наверное, Рэндольф в гневе — страшное зрелище. Фэйри успокаивающе улыбнулся и сжал мою руку.
— Ты зря обижаешься, Терранс. Я не виновен в твоих бедах. И не пытаюсь у тебя что-то отнять.
— Не все из здесь присутствующих идиоты. Может, у меня и нет глаз, но это не значит, что я ослеп.
— Раньше все было так же.
— Раньше мы были детьми. И у меня было тело.
Рэндольф отпустил мою ладонь и уставился на призрака поверх моей головы:
— И чего ты требуешь от меня, Терранс?
— Не приставай к Элисон!
Я рассердилась оттого, что они опять говорят о чем-то своем и намеками. И еще больше оттого, что Терри говорит обо мне, будто я неразумный ребенок или бессловесная вещь:
— Он не пристает, а пытается помочь. Прекрати, пожалуйста, ты ведешь себя отвратительно, просто неприятно рядом находиться.
Терранс издевательски захлопал в ладоши:
— Браво! Я был рядом семь лет, и тут появляешься ты со своими акинаками! Всего-то три дня, а какой прогресс. Давай, Рэнди, продолжай в том же духе. Если я мешаю, кольцо всегда можно выкинуть и сделать вид, что так и было.
Воин сжал челюсть и резко встал:
— Элисон, дай, пожалуйста, кольцо. Нам с Террансом надо выйти и поговорить наедине, — сквозь зубы попросил он.
Я растерянно перевела взгляд на Терри. Предыдущая фраза про «выкинуть кольцо и сказать, что так и было» засела в памяти.
— Отдай. Мы ненадолго.
Когда дверь закрылась, я схватилась за голову. Почему, ну почему они такие?

Франческа 

Мы появляемся, когда прием по случаю объявления Ламберта леан Фианнамейла таном в самом разгаре. Мой подзащитный встречает нас вместе с княгиней Исой у входа.
На нем традиционная одежда тана — кожаный колет несколько старомодного покроя и белая рубаха под ним. По краю одежды идет отделка золотом — орнамент Танцующих-с-Ветром.
В этом наряде Ламберт выглядит чистокровным фэйри, словно примесь человеческой крови истерлась с его лица после признания сородичей.
Поклоны, вежливые и пустые фразы. Княгиня одаряет меня рукопожатием и поощрительной улыбкой:
— Это было весьма впечатляюще, дорогая.
Мы приветствуем прочих гостей, улыбаемся в ответ на фальшивые улыбки. Сегодня мой день. Мой и Ламберта. Что бы ни происходило в зале совета, оно останется в зале совета. Среди своих. Для подданных сегодня просто прием по случаю объявления нового тана.
И неважно, что любой фэйри понимает истинную подоплеку случившегося. Традиции требуют от правителей держать лицо.
— О, ваше законное высочество! Не ожидал вас здесь увидеть.
Правитель Церы бурчит что-то невразумительное и сверлит нас тяжелым взглядом. Я знаю, что и раньше раздражала его. Человечка, которая смеет разбираться в законах фэйри. Выступать в суде, на защите соплеменников и полукровок. И даже (о, ужас!) смеет выигрывать тяжбы.
Но, если раньше он недолюбливал меня почти не зная, теперь в его отношение вплетается нотка личной ненависти. Он понимает — не может не понимать, ибо князь Церы неглуп, — что я использовала его.
— Кстати, как поживает симпатяга Рэндольф? Я слышал, его явление на совете произвело настоящий фурор.
На меня накатывает предчувствие беды. Знаю, что у мужа с правителем Церы личные счеты, но зря он будит спящих драконов.
Пусть формально любой Страж и равен князю, Элвин не в том положении, чтобы дерзить. Если Марций Севрус пожелает вызвать моего мужа на дуэль чести, Элвину никогда не победить в подобной схватке.
Десять лет назад он мог бросить вызов любой силе. Мог сжигать города и мановением руки уничтожать армии. Он был беспечен и жесток и однажды поплатился за это. Теперь его сил едва хватит, чтобы справиться с человеческим магом.
Я знаю, что Элвин не смирился с этой потерей и, должно быть, никогда не смирится. Ежедневные изнурительные тренировки дают свои плоды, шаг за шагом он возвращает утраченное. Но медленно. Слишком медленно.
Мне остается лишь молиться, чтобы князь никогда не узнал об этом. Слишком страшным талантом боги одарили Марция Севруса, первое прозвище которого Судия, но второе — Экзекутор.
Опасный разговор прерывается жизнерадостным возгласом «Элвин!» над ухом. Воспользовавшись появлением незнакомца, князь Церы исчезает, подарив на прощание мне еще один из своих мрачных взглядов.
Я перевожу дух. Что на меня нашло? Откуда взялся и куда ушел этот тоскливый, давящий страх?
— Вереск!
Братские объятия вместо чинного рукопожатия на приеме — нарушение всех правил, но когда Элвина интересовали приличия?
Я с любопытством рассматриваю очередного побратима своего мужа. Элвин не особо спешит знакомить меня с родней, за десять лет, что мы вместе, я видела только троих его родственников…
Как всегда, когда я вспоминаю об этом, хочется кусать губы от досады и надумывать лишнего. Лепить из пичуги дракона.
Элвин же не специально прячет меня от сестер и братьев. Просто… не общается с другими Стражами. И он так и не женился на мне по законам фэйри, значит, в их глазах я — никто.
Жена на словах, а в действительности…
Рабыня. Фамильяр. Кошка.
Нет смысла врать самой себе — мне обидно.
…мне не угодишь. Мой второй муж обожал хвастаться мною перед родственниками. Я возненавидела всех этих троюродных кузенов и двоюродных братьев тетушки уже на третий день после свадьбы.
— Сеньорита, разрешите представить вам седьмого Стража. Этого разгильдяя зовут Риэном.
— Друзья называют меня Вереском, — встревает брат Элвина с довольной улыбкой.
— Друзья называют тебя «трепло обыкновенное». Ну а вам он заочно знаком под именем А. Ландри.
Щеки обжигает жаром.
Ландри?!
Тот самый А. Ландри, автор чувственных и скабрезных романчиков для мужчин?!
Нет, разумеется, я вовсе не читаю такие пошлости! Так… несколько раз полистала, найдя в библиотеке Элвина. Ну и увлеклась, против воли. В книге обнаружилось не только бесконечное описание разнообразных совокуплений, но и довольно бойкий сюжет. А кое-какие идеи, почерпнутые из книжки, я потом применила на практике, приятно удивив своего мужчину.
При мысли, что брат Элвина и есть автор этих порнографических фантазий, я против воли безудержно краснею.
А он красив, пусть и в его красоте чуть больше сладости, чем обычно простительно мужчине. Длинные золотые волосы, тонкие вдохновенные черты лица, которые подошли бы, скорее, фэйри, и блудливые зеленые глаза. Я почти ощущаю кожей, как скользит по мне его взгляд, задерживаясь в вырезе декольте. Чувственные губы расплываются в улыбке:
— О, это ли тот самый восхитительный цветок, который ты прятал от всех нас так долго?
— «Восхитительный цветок» — фе, — Элвин кривится. — Всякий раз, когда кажется, что хуже уже быть не может, ты открываешь новые горизонты. — И уже мне: — Будьте осторожнее, сеньорита. Риэн — настоящий мастер нести приторную чушь. Наверняка вы заметили эту его очаровательную манеру еще по книгам. Все эти «раскаленные клинки страсти» и «любопытные жемчужины». Если не остановить его вовремя, можно потонуть в сладкой галиматье. Риэн, это Франческа. Моя жена.
Всего лишь «это Франческа»?! И никакого «прекрати на нее пялиться»!
Опускаю ресницы, чтобы скрыть свое разочарование.
Знаю, это неправильно, но ничего не могу с собой поделать. Я хочу, чтобы муж иногда ревновал. Чтобы проявил себя тираном и собственником. И чтобы все вокруг понимали: дело именно в ревности, а не в приступе дурного настроения. Хочу, чтобы он заявил свои права на меня — бескомпромиссно и властно, подтверждая, как я ему дорога.
Я даже согласна, чтобы он в этой ревности запрещал мне общаться с некоторыми мужчинами. Такими как Риэн, например. Клянусь, что была бы послушна этому запрету…
Глупое бабское желание.
Риэн целует мне пальцы, умудрившись задержать ладонь в руках на мгновение дольше, чем положено приличиями, и рассыпается в пустых восторгах.
Обычно я не любительница ювелирных комплиментов. Рубиновые губки и перламутровые зубки — верх пошлости. Хуже только сравнить женщину с каким-нибудь цветочком.
Но сейчас я милостиво улыбаюсь банальностям Риэна.
Буду флиртовать, раз мой муж не спешит охранять мою нравственность.
Элвин продолжает пренебрежительным тоном, словно не замечая внимания ко мне со стороны его брата:
— Риэн гордится тем, что пишет только о том, что опробовал на практике. В некотором роде его писульки — автобиографичный материал. Это делает их особо интересными для знакомых и родственников. А ты еще жалуешься на мое бесстыдство.
Страж радостно вспыхивает, словно услышал не насмешку, но похвалу своему таланту писателя:
— Вы читали мои книги, прекрасная леди?
Да, читала! Особенно ту, «Любовь на троих» с возмутительно откровенными литографиями и препохабнейшим сонетом вначале.
Я еще подыскиваю слова для гневной отповеди, когда Элвин склоняется к моему уху, чтобы прошептать: «Вы очаровательны в своем ханжестве, сеньорита».
Почему ему так нравится меня смущать? И откуда он вообще знает, что я читала ту гадкую книжонку?!
Неловкую паузу прерывает появление княгини Исы. Мгновение назад пожиравший меня взглядом Риэн склоняется над ее рукой, чтобы повторить уже знакомый ритуал, и бормочет что-то про серебро волос, кораллы губ и жестокую красоту сапфировых глаз…
Иса улыбается — надменной улыбкой знающей себе цену женщины.
— Дорогая, я ненадолго украду твоего супруга, — говорит она не терпящим возражения тоном. — Элвин, мне нужен совет!
— Уверен, что бы это ни было, княгиня прекрасно разберется без меня.
— Ах, лорд Страж, вы всегда так забавно шутите. — Она берет его под руку, вынуждая последовать за собой.
Я провожаю их взглядом.
Сколько можно?! Почему это повторяется раз за разом?
Знаю, что глупо обижаться на Элвина. Княгиня — правительница домена, он не может ответить отказом на ее просьбу. Знаю, что глупо ревновать к прошлому, каким бы оно ни было. И все равно…
Я спокойно отношусь к красоткам фэйри, которые вьются вокруг моего мужа, мне даже льстит мысль, что он привлекателен для других женщин. Но Иса!
Элвин прав: она специально меня дразнит.
Чтобы смыть горький привкус ревности, я отхлебываю охлажденного игристого вина из поданного Риэном бокала.
— Боюсь, я мало что запомню из сегодняшнего вечера, — с грустным вздохом говорит брат Элвина. — Кроме сияния ваших божественных глаз.
— Гранитных, — подсказываю я.
— А? — он озадаченно хмурится.
— Мои глаза серые, лорд Риэн. Некоторые льстецы умудряются сравнить их с мельхиором, но сделать это, не погрешив против истины, невозможно. Остается неблагородный гранит или еще более плебейский кремний. Весьма неудобно, не так ли?
Отповедь не смущает красавчика. Он улыбается, все так же облизывая меня восторженным взглядом, чуть склоняется и шепчет:
— Кошачий глаз.
— Что?
— Кошачий глаз. Он серый и сияет перламутром. В нем загадка. Глупцы находят кошачий глаз не таким привлекательным, как вульгарные самоцветы, но я скажу: он прекрасен! Неброская красота и скрытая за ним тайна завораживают. Невозможно оторваться от его чарующей глубины, — с придыханием говорит Риэн.
Наивное бесстыдство или находчивость собеседника тому причина, но я вдруг улыбаюсь в ответ — благосклонно и призывно.

Элвин 

Тварь лежала на боку, раскинув лапы, неприятно похожие на человеческие руки. Размеры монстра — не меньше десятка футов, не считая мясистого короткого хвоста — внушали уважение. Не меньшее уважение внушали зубы, похожие на мелкие тонкие иглы. Почти такие же иглы, темно-зеленые, в тон болотного цвета чешуе, топорщились на холке, торчали частоколом вдоль позвоночника. И иглы, и сама чешуя влажно поблескивали от слизи.
Пожалуй, наиболее отвратительным в твари было неуловимое, но пугающее сходство с человеком. Большие глаза навыкате под пленкой век, тонкая переносица, оканчивающаяся курносым пятачком, мясистые ярко-алые губы вокруг неестественно огромного рта.
— Редкостная милашка, — заключил я, переворачивая ее на другой бок пинком. — И выглядит до отвращения материальной. Ты поэтому хотела мне ее показать?
Тела порождений Изнанки — неважно, идет речь о полуразумных и полезных вулях или всякой пакости вроде грисков, — после смерти быстро теряют плотскую основу. Становятся пустыми и легкими. Оболочка, мумия. Тронешь — рассыплется черным прахом.
— Поэтому тоже, — Иса натянула шелковые перчатки, без тени брезгливости на лице открыла твари пасть и уставилась внутрь, словно надеялась увидеть там ответы на все незаданные вопросы.
Я залюбовался. Наблюдать за княгиней всегда приятно, любое, даже самое простое действие она проделывает с неизменными изяществом и грацией, недоступной смертным. А уж на контрасте с омерзительной тварью эффект получался и впрямь убойный.
— Отлично смотритесь вместе — красавица и чудовище. Тебе надо заказать портрет с этой пакостью.
Стормур громко фыркнул:
— Держи свои советы при себе, Страж. Тебя не для этого позвали.
Я сделал вид, что не услышал его реплики.
— Кстати, перчатки лучше сжечь. Готов спорить, что слизь ядовита.
Она кивнула, не выказывая паники. Отпустила монстра, медленно стянула перчатки и швырнула на труп два белых комочка:
— Что скажешь?
— Это не монстр из леса. И не химера. Поэтому и сохраняет стабильность. Я бы предположил, что когда-то это было человеком. Одержимый Хаосом, скорее всего.
Стормур снова фыркнул, а я намеренно проигнорировал эту демонстрацию презрительного недоверия. Братец-буря на дух не переносит, когда его не замечают или не принимают всерьез.
Он по-прежнему немного раздражал меня, но эта неприязнь была как легкий бриз по сравнению с ледяным шквальным ветром самозабвенной ненависти Стормура. Фэйри вообще постоянны в своих страстях, а нежные чувства регента хансинорского двора еще и подпитывал уродливый ожог по форме моей ладони, который он имел удовольствие каждый день наблюдать в зеркале на своей щеке.
Княгиня повернулась к брату:
— Видишь! Никто не знает о Хаосе больше Стражей.
Она ошибалась, но я не стал ее поправлять.
— Откуда у тебя эта зверушка?
— Он напал на Стормура. Вчера. Прямо на улице.
Я приподнял бровь:
— О, я смотрю, лорда-бурю любят женщины и домашние питомцы. Не иначе как за доброту и отзывчивость.
Княгиня нахмурилась, но оставила шпильку без внимания. А вот ее братец, разумеется, не смог смолчать:
— Ты, остряк-самоучка. Думаешь, это смешно?!
— Ну да. Смешно.
— Чего еще ожидать от бывшего человека? — он выплюнул это с непонятным торжеством, точно поймал меня на чем-то позорном. — Ты как был, так и остался гнусной тварью, не знающей ни слова «честь», ни уважения к памяти павших.
— Стормур! — клянусь, в голосе Исы было столько льда, что во дворе заметно похолодало. А она повернулась ко мне и добавила: — Не задирай моего брата, Элвин. Погибло трое его людей, прежде чем они сумели справиться с монстром. Так что не оскорбляй память павших.
— Хорошо, не буду. Если я больше не нужен, я пойду?
— Нет, не пойдешь. Это не первое покушение. Я хочу, чтобы ты защитил моего брата, пока он гостит в Рондомионе.
Предложи она мне выйти на центральную площадь и публично объявить себя идиотом, я и то меньше бы удивился.
— Княгиня изволит шутить? — осторожно осведомился я.
Нельзя же знать, какие трепетные и взаимные чувства связывают нас с братцем-бурей, и предлагать такое всерьез.
Повелительница города покачала головой. Ее лицо было пугающе серьезным. Как у похоронных дел мастера при исполнении.
— Но это же бред!
— Я говорил, что обращаться к Стражу — плохая идея, — процедил Стормур. — Он слаб и труслив, а я способен защитить свою жизнь без человеческого отродья.
— Не иначе как от моей слабости ты теперь разгуливаешь с таким красивым личиком, — промурлыкал я, чувствуя, как в голову ударяет опасное бешенство.
Нельзя давать ему волю.
Даже если очень хочется.
С тех пор как моя настоящая рука сменилась протезом, от былого могущества остались одни ошметки. Все, что я мог, — скрывать унизительную слабость.
— Прекратите! Это не обсуждается! — теперь в голосе Исы хрустели и сталкивались плавучие ледяные глыбы Великого Северного моря.
— Совершенно верно, это не обсуждается. Потому что я в этом не участвую.
— Элвин! — она взяла меня за руку холодными пальцами. И взглянула — так, как только она и умела, с требовательным, властным высокомерием. — Мне дорог мой брат, а ты знаешь о Хаосе и измененных больше, чем любой из моих вассалов. И все фэйри помнят, как ты уничтожил Орден двадцать лет назад.
«Уничтожил» — откровенное преувеличение. Я до сих пор с досадой вспоминаю, что лорду-командору удалось уйти от возмездия. Оставалось уповать, что за прошедшие двадцать лет он тихо скончался от старости. Людям это свойственно.
— Кроме того, ты закрыл врата для богини Хаоса в Цере, — продолжала княгиня.
Еще одно крайне спорное утверждение. Я понятия не имею, какому ритуалу в действительности помешал, когда вписал своей кровью и кровью Рэндольфа руны в созданное культистами заклятье. Чтоб я сдох, тогда это казалось хорошей идеей! Но чем больше я думаю об этом, тем чаще прихожу к выводу, что не учел что-то важное.
Спору нет, впускать богиню Хаоса обратно в мир — плохая, очень плохая идея. По слухам, она была пренеприятнейшей особой. Имела привычку носить на шее ожерелье из черепов своих врагов, вырывать сердца из груди, а питалась преимущественно свежей кровью. Совершенно не та леди, которую захочется пригласить на пару танцев. Да и вообще темнокожие восьмирукие красотки не в моем вкусе.
Но стоило десять раз проверить расчеты, прежде чем встревать в структуру чужого заклятья. И уж тем более стоило подумать перед тем, как вливать свою кровь, силу, суть, преграждая путь чужому замыслу.
— Но главное: мы получили пророчество от Валы. Нить жизни Стормура оборвется еще до Мидста, если рядом не будет Стража с металлической рукой. Вот почему он прибыл в Рондомион, и вот почему он останется здесь на всю зиму.
Не будь Стормур таким самовлюбленным ублюдком, я бы ему посочувствовал. Тяжело сознавать, что твоя жизнь зависит от ненавистного врага. Еще труднее заткнуть самолюбие и принять помощь этого врага.
Судя по высокомерно-презрительной гримасе на лице лорда-бури, он и не собирался.
— Да-да! Понял, только я могу спасти его бесполезную жизнь. Соболезную. Возможно, стоит заранее озаботиться мерками для гроба.
Я готов многое сделать для Исы. Просто в память обо всем, что связывало нас. Но выступать телохранителем ее сволочного братца?! Увольте.
— Стой! — она ухватила меня за руку. — Ты не можешь уйти.
— Могу. Я не ваш подданный, Ваше Высочество. И у меня нет долгов перед вами.
— Ты так думаешь? — мягко спросила она. — Подумай еще раз, Элвин.
Я подумал. И похолодел.
— Франческа…
Наградой за догадливость стала снисходительная улыбка.
— Именно, милый. У твоей девочки большой долг. Очень большой.
Франческа — мой Голос. Ее победы — мои победы. Ее долги — мои долги.
— Чего ты хочешь? — выдавил я.
— Ты будешь охранять моего брата везде, где бы он ни появился. Днем, а если он потребует, и ночью.
Стормур довольно ухмыльнулся, празднуя победу:
— Слышал, что она сказала? К ноге, Страж.
— И ночью, говоришь? Может, вам еще в спальне свечку подержать? — с бессильной яростью спросил я.
— Поэтому тебе лучше перебраться во дворец…
— Нет!
Стормур сузил глаза:
— Зарываешься, Страж? Отказываешься вернуть долг?
— Не отказываюсь, — я посмотрел ему прямо в глаза и принудил говорить себя медленно и спокойно. — Я спасу твою жалкую задницу, хотя, видят боги, с куда большим удовольствием помог бы этой красотке, — короткий кивок в сторону твари, — довершить начатое. Но жить буду в своем доме. Если тебе потребуется телохранитель среди ночи, пришлешь мерлетту.
Нет верней способа стать изгоем в мире фэйри, чем отказ платить по счетам. Стормур того не стоил.
— Хорошо, — кивнула Иса прежде, чем ее братец успел что-то ляпнуть. — Начнешь сегодня?
— Завтра. А теперь разрешите откланяться, ваше высочество.
Я не стал хлопать дверью на прощание — жалкий жест бессилия. Но, выйдя в коридор, не отказал себе в удовольствии садануть кулаком по стене.
Деревянная панель треснула.

Глава 10. Магия красивых слов

Франческа 

Мой второй муж обожал признания в любви. Помню, как раздражали бесконечные «моя богиня» и «свет очей моих». Казалось, Джеффри насильно кормит меня патокой — еще немного, и затошнит.
Смешно… но сейчас мне не хватает таких признаний. Элвин не мастер на комплименты, слишком презирает дежурное лицемерие придворных любезностей. Отчасти я заразилась от него этим презрением, но все же порой так хочется услышать, что я — обожаемая, единственная, неповторимая. Хотя бы изредка…
Должно быть, каждой женщине просто нужно время от времени слышать что-то подобное. Оттого я внимаю восторженным и сладким речам Риэна куда благосклоннее, чем стоило бы.
На застекленной террасе лишь чуть холоднее, чем во дворце. За незримой преградой в сиянии разноцветных фонарей парят крупные снежинки. Небо темно и беззвездно, зависшие в воздухе огни рисуют по нему палитру света от алого до темно-синего. Не меньше сотни фонарей, и каждый следующий на тон темнее предыдущего. Словно какой-то чудак мазнул кистью, оставив радужный след на полотне ночи.
Будь рядом Элвин, мы бы поняли друг друга без слов. Просто сплели бы пальцы рук и стояли, любуясь, как снежинки опускаются, меняя цвет…
Риэн — не такая плохая замена своему побратиму. С ним легко. Он болтает, перескакивая с темы на тему, рассыпается в комплиментах, смотрит восторженно и страстно. Он даже смешит меня, и я смеюсь вполне искренне. Шутки Риэна мало походят на язвительные остроты Элвина, они жизнерадостны и полны любви к миру, как он сам.
С ним даже интересно. Возможно, потому, что в основном мы беседуем обо мне. Нет, я не наивная дурочка и понимаю, что на моем месте могла быть любая женщина. Цена комплиментам Риэна — четверть пенни в день большой ярмарки.
И все же приятно.
Он повторяет, что я богиня. И что любой мужчина мечтал бы занять место у моих прекрасных ножек. Просто ради счастья служить, ничего не требуя взамен. Сравнивает меня с орхидеей, глаза — со звездами, губы — с лепестками розы, а волосы…
— …ваши волосы подобны темному грозовому облаку, — он протягивает руку, чтобы коснуться их. Мягкие пальцы очерчивают ушную раковину, спускаются ниже по шее, и сам Риэн подвигается чуть ближе. — От них пахнет жасмином и медом, на свету в них пляшут рыжие искры. Как маленькие молнии.
— Грозовые облака синие или черные. Ваш комплимент куда больше подошел бы брюнетке, лорд Риэн. Как видите, у меня не только глаза неудобного цвета.
— Поверьте, облака могут быть любого оттенка. Я помню, как наблюдал закат у пролива Никкельхольм с вершины одной из Великих Колонн, охраняющих проход в Срединное море. Огромные тучи нависали над водной гладью океана, и от мысли, что дальше на сотни тысяч лиг ничего, кроме воды и неба, от мысли о ничтожности что человека, что Стража перед этой бесконечной стихией, охватывало благоговение, — с каждым словом он склоняется все ниже и ниже, а голос падает до страстного шепота. — Закат окрасил волны, словно кто-то вспорол брюхо исполинскому зверю и залил воды кровью. А тучи над океаном уже утратили багрянец и окрасились темной охрой. Совсем как ваши прекрасные кудри, леди.
О, Риэн мастер живописать словом. Я почти увидела безбрежный океан, о котором грезила в юности, кровавые волны и тучи в тон моих волос.
— Рад сознавать, что сеньорита не скучала в одиночестве, — комментирует знакомый, полный яда голос.
Вздрогнув, я отстраняюсь и поворачиваюсь к выходу. Элвин стоит, небрежно облокотившись на дверь. Его лицо непроницаемо, руки сложены на груди.
Ну вот, доигралась. Как давно он здесь?
— Риэн рассказывал о своем путешествии.
— Он любит молоть языком.
Мягкой походкой хищника Элвин подходит ближе, на ходу разминая пальцы.
— Исчезни! — слово звучит, как плевок.
Риэну не нужно повторять дважды.
Он покидает террасу неслышно, словно и впрямь в роду с фэйри, оставляя «богиню» расхлебывать последствия собственной глупости.
— Развлекаешься? — свистящим от ярости шепотом спрашивает Элвин.
Мне все же удалось вызвать его ревность. Как и хотелось.
Но отчего-то я совсем не рада такому повороту. Одно дело мечтать, представляя, как твой муж властно запрещает тебе смотреть на других мужчин. И совсем другое — столкнуться с настоящей злостью и обидой близкого человека.
— Немного. Ты сердишься?
— Нет, я просто счастлив. — И тоном, не допускающим возражений: — Собирайся, уезжаем.

* * *

Хорошо, что Элвин предпочитает ездить верхом. Полчаса в карете в одиночестве дают мне время собраться с мыслями, оценить ситуацию. И признать печальный факт: я сделала глупость.
Додумалась: флиртовать с братом мужа! Да еще на официальном приеме во дворце Исы. Красивых слов захотелось? От кого? Закоренелого бабника, который расписывает свои победы в мерзких книжонках?!
Или хуже того — захотелось ревности. Не я ли требовала от своего мужчины свободы и доверия?!
Как же стыдно…
Я собираюсь сказать об этом, стоит нам переступить порог гостиной, но Элвин не дает мне сделать этого:
— Позже. Иди спать, Фран.
…Глаза у него светлеют, становятся почти прозрачными, а лицо каменеет в маске ярости. Я вглядываюсь и не вижу за ней человека, которого люблю. Его нет, ушел, скрылся.
Складка меж бровей становится глубокой, кулаки и челюсть сжаты. Злится.
Даже не злится. В бешенстве.
Так бывает всегда, когда его тень берет слишком много власти. Зовет крушить, ломать, убивать. И все силы души направлены на то, чтобы не дать воли одержимой инстинктами бестии.
Больше всего Элвин боится утратить самоконтроль и натворить дел.
Надо бы уйти. Оставить его сражаться со своей тварью, не лезть под стрелы. Я немного побаиваюсь, когда он такой. Но чувство вины и желание все исправить толкают под руку.
— Нет, сейчас. Я знаю, как это могло смотреться со стороны. Но поверь: ничего не было. И быть не могло.
И тут он взрывается:
— Какого гриска, Фран?! Нашла с кем обжиматься в уголочке! С Риэном?! А приди я чуть позже, ты бы уже и ноги раздвинула?!
Лучше бы он меня ударил.
Он и так ударил. Словом можно высечь больнее, чем плетью, мне ли не знать этого.
Только не разреветься! Только не плакать!
Сглатываю неуместные, бабские слезы. И говорю с холодной насмешкой:
— От Риэна я сегодня услышала десятки прекрасных комплиментов, а от тебя — оскорбление…
— Конечно, он же во всем лучше меня.
— Возможно, мне и впрямь стоило быть с ним поласковей.
— Давай, беги. Вдруг он еще не успел никого подцепить.
Отворачиваюсь к двери. Невыносима мысль оставаться здесь после случившейся ссоры. Ходить по комнате, накручивая себя. А как после спать в одной постели?! Почему у нас одна спальня на двоих? Почему раньше это никогда не было проблемой?!
Он ловит меня у двери. Сгребает в объятия, удерживает молча, пережидая мои вопли «Пусти!» и удары кулаками. Бесполезные, слабые удары — женщине никогда не совладать с мужчиной.
— Мне больно! — Это ложь. Я просто пытаюсь заставить его разжать руки. Хочу сбежать, уйти, оставить его здесь — и пусть злится в одиночестве, как и собирался.
Хочу сбежать. И хочу, чтобы он не дал мне сбежать. Чтобы задержал, остановил, показал, как я ему дорога.
— Прости, — выдыхает он мне на ухо. — Я не должен был говорить такого. Не уходи. Пожалуйста.
И злость, которая не давала слезам прорваться наружу, исчезает.
Я всхлипываю, а он гладит меня по голове. По-прежнему удерживая в объятиях, хватка у него стальная — не вырваться.
…Да я и не хочу вырываться.
Тень отступила. Скрылась, уползла в норы души. Остался только человек, которого я люблю. И я не хочу бежать от него в ночь, подняв свою обиду, как знамя. Не хочу возвращаться во дворец княгини. Не хочу, чтобы хоть кто-то знал о нашей ссоре.
— Ты тоже прости, — шепчу я, уткнувшись в его шею. — Мне не стоило флиртовать с Риэном.
Муж вздыхает:
— Это уж точно. Нашла ухажера! Этот парень любит все, что шевелится. Ты хоть знаешь, что на Эмайн Аблах не осталось ни одной не осчастливленной им девы?
— Про тебя говорят то же самое.
— Гриска с два! Я всегда был разборчив, — он снова заводится при воспоминании о сцене на террасе. — Радость моя, я понимаю, что тебе нравится кружить головы, но, будь добра, выбирай объект для своих чар тщательнее. Или сеньорите так хочется, чтобы братец увековечил это рандеву в очередной записульке?
Я — героиня похабного романчика?!
Эта мысль приводит в ужас.
— Ничего не было!
— У Риэна богатая фантазия.
— Но почему?! Он же знает, что я твоя жена.
Он улыбается грустно и чуть устало, целует меня в висок.
— Потому же, почему ты с ним обнималась. Азарт и нежелание думать. Раньше мы частенько ухлестывали за одними и теми же девушками. Иногда на спор.
— Прости. Это было очень глупо. И… мне стыдно, правда. Ну не злись. Пожалуйста!
Снова вздыхает:
— Я не злюсь. Не на тебя.
— Не будешь устраивать сцену ревности и крушить мебель?
Теплая улыбка. Настоящая. Больше всего я люблю его таким — открытым, близким, чуть уязвимым. Моим!
— Как в дешевой пьеске? Нет, пожалуй, воздержусь.
Поцелуй в уголок губ. И еще один — чуть выше, чтобы стереть суровую складку меж его бровей.
— Как я могу заслужить прощение?
Элвин ухмыляется. В его глазах снова пляшут лукавые искорки, которые мне так нравятся.
— «Служить за прощение» — это к святошам. Мое дело — грешить и сбивать с пути истинного честных квартерианок.
— О, вы жестоки, мой лорд, — подхватываю я предложенный тон. — Никакой епитимьи? Никакой возможности искупления? Я-то надеялась, вы накажете меня, избавив тем самым от чувства вины и мук совести.
В глазах моего мужчины загорается опасный огонек.
— Наказа-а-ать, — тянет он предвкушающим тоном, пока его палец очерчивает контур моих губ. — М-м-м, какая замечательная идея, сеньорита.
Мне внезапно становится жарко.
— Я не это имела в ви…
— Раздевайся! — приказ в голосе, как щелчок кнута.
Делаю шаг назад и замираю. Возбуждение накатывает откуда-то снизу живота, расходится по телу, заставляя вздыбиться каждый волосок на теле.
Пауза все тянется и тянется. Воздух вокруг, кажется, нагрелся. Я отступаю еще на шаг, к самой стене. Подчиниться? Спорить?
— А если нет? — в моем голосе звучит вызов. — Что тогда?
— Увидишь.
И снова напряженная, заполненная ожиданием тишина. Я понимаю, что хочу увидеть все, что обещает мне этот тон и этот взгляд.
— Тогда нет!
Он настигает меня уже на лестнице. Короткая, безнадежная борьба. Я сопротивляюсь почти по-настоящему. Элвин перекидывает меня через плечо и несет в спальню, чтобы швырнуть на кровать.
Руки клещами перехватывают запястья, нога вторгается меж коленей.
Долгий, безмерно долгий, возбуждающий поцелуй. Я отвечаю жадно и распутно, выгибаюсь, распятая в его руках, трусь о него всем телом, как кошка. Он отстраняется, нависает надо мной, словно раздумывая, что сделать дальше.
— И это все, что я должна была увидеть? — насмешливо спрашиваю я.
Дразнить его увлекательно и немного страшно.
— Это только начало.
Он сводит мои запястья, легко удерживая их вместе одной рукой. Ощущаю кожей неприятный холод металла — из этого плена не вырваться.
Тихий шелест покидающего ножны кинжала.
Я смотрю снизу вверх, тяжело дыша. Возбуждение мешается с испугом. Он не причинит мне вреда, но до этого в наших играх не было места заточенной стали.
Лезвие обрезает шнур, удерживающий полог, и занавес падает, отделяя нас от прочего мира. Элвин наваливается сверху, тянет меня за руку, чтобы привязать к столбику. Я шиплю, царапаюсь и отбиваюсь уже всерьез, прекрасно сознавая бессмысленность подобной борьбы.
Это знание мешается с вожделением. Я жду, я почти жажду, чтобы он сломил мое сопротивление. Потому что иногда мне нравится чувствовать себя беспомощной и покорной.
Осознание его власти пьянит сильнее любого вина.
— Так-то лучше.
Мои запястья примотаны к столбикам кровати. Мы оба тяжело дышим, на его щеке алеет свежая царапина. Я не хотела!
Он почти касается губами моих губ, я тянусь навстречу, впиваюсь в его рот, пускаю в ход зубы. Снова поцелуй, жадный, но короткий. Элвин отстраняется. Руки медленно, по-хозяйски гладят меня сквозь одежду, и я изгибаюсь, подчиняясь этой ласке. Хочу ощутить его прикосновения обнаженной кожей.
— Ты такая злючка. Может, оставить тебя здесь, чтобы подумала о своем поведении?
Смотрю на него в притворном гневе.
— Развяжи меня!
— Как можно? Мы же только начали.
— И как ты меня разденешь?
— О, это совсем не сложно.
В поле зрения снова появляется лезвие. Слышу треск ткани, холодная сталь плашмя касается кожи, и уже ничто не стесняет дыхания. Секундное сожаление по поводу испорченного платья.
— Я любила этот роб!
Его глаза смеются:
— Видишь, как вредно со мной спорить.
От одежды остались одни лохмотья. Он вынимает шпильки из волос, зарывается лицом в распущенную гриву, пропускает прядь меж пальцев, гладит шею, касается ошейника. Затем медленно разводит мои ноги, проходится, поглаживая, горячими пальцами по внутренней стороне бедра и скатывает сначала один, потом второй чулок. Я нага и беспомощна, руки раскинуты в стороны — не закрыться от жадных взглядов. Кожа горит от возбуждения. Прикрываю глаза и тяжело дышу. Предвкушение едва ли не слаще того, что последует дальше. Я знаю, что он сейчас сделает. Или нет? Тело жаждет прикосновений, хочу, мечтаю ощутить его внутри, хочу его рук, его горячих губ…
Открываю глаза, чтобы взглянуть в расширенные зрачки. Элвин нависает сверху и тоже тяжело дышит. Наше дыхание смешивается.
— Возьми меня! Пожалуйста.
— Подожди.
Я смотрю, как он раздевается, как подчеркнуто медленно, не отводя от меня взгляда, натягивает на протез перчатку. Это неповторимое, невероятное ощущение, когда знаешь, что сейчас тебя возьмет любимый мужчина. Это ожидание, возбуждение почти на грани терпимого.
А потом его губы и руки начинают странствие по моему телу. Он нежен и не торопится. Элвин не любит торопиться. Его неспешность всегда бросает вызов моему нетерпению. Будь мои руки свободны, я бы знала, как заставить его забыть обо всем. Но сейчас я могу только стонать в ответ.
Пальцы поглаживают грудь, легко, едва ощутимо, как крылья бабочки, касаются напряженных сосков. У меня вырывается хриплый крик:
— Сильнее!
Но он только усмехается и продолжает неспешную, нежную пытку. Правая рука ныряет меж бедер, я вскрикиваю, ощущая вторжение.
— Да, да, да, — шепчу, ощущая, как каждое движение приближает меня к сладкой, судорожной волне. Я почти готова нырнуть в это восхитительно-бездумное марево, когда его пальцы вдруг покидают мое тело.
— Не останавливайся! — мой негодующий крик встречает его усмешку.
— Куда ты так спешишь?
Я дергаюсь, приподнимаюсь, пытаюсь высвободиться. Почему он медлит? Я хочу! Я умираю от желания!
— Не надо, — шепчет он на ухо. — Только сделаешь себе больно. Я хорошо тебя привязал.
Возбуждение отступает медленно, тело ломит от похоти. Мой мучитель все так же нависает сверху, поглаживая кожу легкими, летящими касаниями. Я вижу и чувствую его вожделение, он голоден не меньше, чем я, но не спешит утолить страсть.
— Почему?
Горячее дыхание щекочет ухо:
— Это же наказание, сеньорита.
Не сразу, но я успокаиваюсь, перестаю жадно заглатывать воздух и вздрагивать, и это становится для него сигналом. Теперь он пускает в ход губы. Дразнящими поцелуями спускается вдоль шеи, прикусывает сосок, заставляя меня выгнуться. Рука поглаживает живот, спускается ниже.
— Я поняла, что ты задумал!
— Ты всегда была умненькой девочкой.
— У тебя ничего не выйдет.
— Проверим?
Я пробую отвлечься, не реагировать на его прикосновения, его ласки, но это невозможно. Голову дурманит осознание чужой власти, пьянит ощущение пут на руках, близость мужчины, возможность утолить плотский голод. А Элвин слишком хорошо знает, как заставить откликнуться мое тело.
Его пальцы порхают меж моих раздвинутых бедер. Я начинаю постанывать, потом кричать, голова мечется по подушке. Мне хорошо! Невероятно, невозможно хорошо, и я уже почти, почти…
Он снова останавливается и просто кладет мне руку на низ живота. Это невыносимо! Я давлюсь возмущенным всхлипом:
— Сволочь!
— Сколько страсти, сеньорита, — низкий и хриплый голос выдает, что он возбужден не меньше моего.
— Пожалуйста… помоги мне… дай мне…
— «Дай» чего?
— Пожалуйста, — скулю я. — Я хочу тебя.
Поцелуй в ключицу:
— Потерпи.
И снова мучительно-сладкая пытка. В моих криках возмущение смешивается с удовольствием. Мне хорошо и плохо. Я изгибаюсь, резко двигаю бедрами навстречу, пытаюсь поймать ускользающее наслаждение. Каждый мускул дрожит, каждое прикосновение заставляет дергаться, словно с меня содрали кожу. Соски ноют от напряжения, живот скручивает и отпускает сладострастная судорога. А он все так же неспешно и умело гладит и целует мое тело, подводит почти к самому пику и останавливается в полушаге от финала. Как он может себя контролировать?
Хочу! Хочу, чтобы он вошел в меня, чтобы взял, хочу слиться, ощутить его внутри! Хочу сладкой, восхитительной разрядки, что обещают, но никак не дают его губы и руки!
Воспитание и представление о благопристойности тонут в багряной пелене, жажда заполняет меня целиком, и я начинаю кричать и упрашивать, используя самые грязные и пошлые слова, что знаю. Сейчас мне плевать на любые приличия. Сейчас я просто хочу.
Хочу!
А потом он не выдерживает и прерывает игру. И я наконец ощущаю горячую тяжесть тела сверху, ощущаю тянущую, такую приятную наполненность внутри. Оплетаю его ногами, вскрикиваю от каждого резкого толчка и двигаю бедрами навстречу. Мне хорошо. Хочу, чтобы это продолжалось и продолжалось…
— Да! Да! Да! — шепчу я, как заведенная. — Хорошо-о-о…
Всего несколько движений подбрасывают к вожделенному пику. Острая, восхитительная судорога идет по телу. Одна. Вторая и третья. С губ срывается стон. Я плыву в сладких волнах наслаждения, тону в них, обмякаю и погружаюсь в теплый, блаженный туман. Нет сил двигаться, но я продолжаю ощущать резкие движения мужчины: каждое из них вызывает новую упоительную волну, продлевая удовольствие.
Потом я слышу его стон, и низ живота снова скручивается в болезненно-приятном спазме. Я так люблю, когда Элвин теряет голову. Когда наконец отпускает этот проклятый самоконтроль. Люблю слышать его стоны, ощущать свою власть над ним.
Он опускается рядом, обнимает меня и тяжело дышит. Над кроватью запах пота и страсти.
— Развяжи, — прошу я.
Открывает глаза и снова ухмыляется, возвращая на лицо привычную маску:
— Зачем?
— Чтобы я могла тебя отдубасить.
— О! Достойная причина, — соглашается он и распускает узлы. Обнимаю его, утыкаюсь в плечо.
— Гад ты! Это было жестоко!
— На то и наказание. И еще скажи, что тебе не понравилось. Кстати, мне было очень сложно терпеть, когда ты так эротично пищала.
— Все равно предупреждать надо!
— Если предупреждать, уже не то. И потом, это была импровизация, — Элвин касается губами следа от шнура на моем запястье, где кожа стесана почти до крови. — Эх ты. Я же говорил «Не дергайся».
— Посмотрю я, как ты будешь не дергаться, когда я тебя так же привяжу и начну мучить, — притворно возмущаюсь я.
— Сначала привяжи, — смеется он.
Я начинаю думать, что это отличная идея. Кажется, знаю, что устроить ему в следующий раз.
Накатывает усталость. Закрываю глаза и сонно шепчу «Люблю тебя», он целует меня в макушку и ничего не отвечает.
Он очень редко говорит, что любит. Потому что вообще редко говорит о своих чувствах.
Я не обижаюсь. Люблю его таким, какой есть.

Глава 11. Призраков не существует

Элисон 

— Мне кажется, ты заболел. Не знаю, умеют ли призраки болеть.
— Почему такие мысли, Элли?
— Потому что мы здесь. И ты сам меня сюда привел. А не стал рассказывать, какая я дурочка и как тут опасно.
Терранс покачал головой:
— Вот как вы меня видите, принцесса? Очень глупые фантазии. Избавляйтесь от них скорее. Недооценивать друзей не так опасно, как врагов, но вам надо уметь видеть реальный мир. Увлечение иллюзиями слишком дорого обойдется.
Я скопировала его обычную усмешку.
— Хочешь сказать, что не оттаскиваешь меня подальше от всего интересного, потому что мне «еще рано»?
— Нет. Я предостерегаю от реальных опасностей. Когда ты лезешь туда, где не справишься. И не даю отступить, когда вижу, что ноша тебе по силам.
С Терри невозможно спорить. Он всегда выворачивает разговор так, что он прав. Если я шучу, он серьезен, если серьезна — сводит все в шутку. А я всего-то хотела отыграться за его поведение в последние дни.
— Хватит нотаций, Терри. Ты иногда брюзжишь, как старик.
— Хватит так хватит, — неожиданно согласился он. — Наслаждайся, Элли. Зимняя ярмарка фэйри в Рондомионе стоит того, чтобы на ней побывать.
Окруженная ледяными арками площадь переливалась в лучах солнца. Хрупкие прозрачные ветки карабкались вверх по камню зданий, сплетались в изысканное кружево над головой. Цветы, гроздья ягод, узорные листья — у них можно было разглядеть каждую впадинку, каждую прожилочку. Не было двух одинаковых листков или соцветий, тончайшая резьба по льду во всем следовала природе. И все это было таким воздушным, невесомым, празднично-волшебным, так искрило и играло на солнце, что любое иное убранство показалось бы вульгарным и грубым в морозной свежести сегодняшнего утра.
— Красота, правда? У княгини безупречный вкус.
А под ледяным сводом раскинула свои яркие тенты и флаги ярмарка фэйри. Она была похожа на человеческую, только чище, меньше толкучки и шума. И меньше людей.
Нет, не людей. Посетителей. Хотя люди среди них тоже встречались.
Я жадно рассматривала прохожих. После невероятных ши, после мага, после Терри и Рэндольфа наконец у меня появилось убеждение, что все волшебные существа почти как люди, только красивее. Оказалось, ничего подобного. Большинство присутствующих на площади и правда были красивы. Но иные мало отличались от чудовищ, а иные балансировали на тонкой грани, где красота переходит в безобразие. И в каждом фэйри ощущалась абсолютная чуждость чему-либо человеческому, которая исключала возможность ошибки. Они напомнили демонов маэстро Антонисона, чьи жуткие, фантасмагоричные картины в последние годы вошли в большую моду.
Мимо, едва переставляя тоненькие ножки, проковыляла раздутая туша. В углублении между плеч туши покоилась яйцеобразная голова с гипертрофированно огромным носом. Я глазела на нее, пытаясь понять, как это создание вращает головой при полном отсутствии шеи…
Голова повернулась, как шарик в лунке. На меня в упор уставились выпученные черные глаза. Я вздрогнула и попятилась.
— Элли, прошу, не пялься так! Ты привлекаешь внимание.
— Ты же сказал, здесь безопасно.
— Безопасно, если ты сойдешь за свою. Здесь много магов, их учеников и просто посвященных людей. Но они не разглядывают хозяев, как экспонаты в кунсткамере. И не пытаются потрогать все подряд. И да, не разговаривают сами с собой, поэтому прекращаем болтовню.
Последнее было выше моих сил.
— Я тихонько. Правда-правда, — прошептала я. — Терри, а почему нельзя, чтобы тебя здесь видели? Я думала, ты только от людей прячешься.
— Так надо.
Ну вот, опять он за свое.
— А Бакерсону зачем показался?
— Не удержался. Да и неопасно. Этот трус слишком трясется за свою репутацию. Не стой на одном месте, это привлекает внимание. Пройдись, осмотрись. Но без эмоций. Сделай вид, будто ищешь что-то. Тем более что так и есть.
Я кивнула, набрала воздуха и шагнула в толпу. Над ухом продолжалось назойливое:
— И не вздумай ничего покупать. Не расплатишься!
— Ты это уже говорил.
— Говорил и повторю. И не показывай деньги. Сразу себя выдашь.
— Помню, не нуди.
Я прошла мимо большого котла на треноге. Под котлом тлели дрова, рядом, пристроившись на стремянке, стоял мохнатый карлик вроде тех, которые у мага коня седлали. Он зачерпывал варево поварешкой и разливал по пузатым глиняным кружкам.
— Глинтвейн, — подсказал Терри. — Можешь взять немного. Только не увлекайся, у нас еще дела.
— А как же «не показывай деньги»? Сам говорил.
— Дурочка, это бесплатно.
Посмотрела бы я на подобное «бесплатно» на человеческой ярмарке! Все бы сразу про товары забыли, пока котел не опустеет. А тут даже очереди не было.
Я разжилась кружкой обжигающе горячего напитка и пирогом с зайчатиной.
Ополовинив кружку, я согрелась и осмелела. Никто не собирался набрасываться, чтобы разорвать меня на части. Никто не тыкал пальцем и не кричал: «Смотрите, чужак». И Терранс был прав: вокруг хватало людей, так что я на их фоне не слишком привлекала внимание.
В цветастых палатках продавались зелья и оружие, украшения и одежда. А то и вовсе диковинные вещи, о назначении которых я могла только догадываться.
— Как вы живете без денег? — проворчала я, провожая завистливым взглядом серьги невероятной красоты, которые на моих глазах выторговала за какую-то красную бусину тучная леди, покрытая бородавками.
— Хорошо живем.
— Слушай, Терри. А почему фэйри такие разные? Некоторые на людей вообще не похожи.
Я ждала, что призрак отшутится, как всегда. Но он неожиданно серьезно ответил:
— Каждый фэйри имеет тень — силу, которая меняет нас. Чтобы укротить ее, нам дано предназначение. Фэйри рождается и обретает облик в борьбе тени и предназначения. Чем сложнее была борьба, тем дальше внешность фэйри от человеческой…
— Ой!
— Что еще случилось?
— Это тот маг!
Это действительно был он. Я его издалека заметила, фэйри в большинстве своем низкорослы, и колдун торчал над ними в толпе, прямо как его башня над городом. Мне-то хорошо, я маленькая, почти не выделяюсь.
Я юркнула за палатку и продолжила наблюдать. Маг был не один, с ним рядом шла женщина в сером плаще, отороченном мехом. Очень красивая и, кажется, совершенно обычная, человеческая. Было что-то такое в том, как он обращался к ней, как протягивал кружку с вином, что я поняла: это не очередная сестра или, там, знакомая, а та самая жена. Они так замечательно смотрелись рядом, что у меня даже позавидовать всерьез не получилось, только вздохнуть. Давно знаю, что мир несправедлив. У этой красавицы есть муж, богатство и право находиться на Изнанке. А у меня — только Терри и проблемы с завещанием.
— Тот самый, из башни?
— Да.
— О-о-о, дай-ка посмотрю. Никогда Стража не видел.
— Он стражник? Я думала, маг.
— Не стражник, а Страж, глупенькая.
— А что это значит?
Терри странно посмотрел на меня:
— Не торопись. Тебе еще придется это узнать, Элли. А сейчас лучше, чтобы он тебя не видел.
Ну вот все и вернулось к знакомому «Молчи, малышка Элли, тебе еще рано спрашивать про это». А я-то уже переживала, не подменили ли моего друга.
— Почему лучше? Может, подойти, поздороваться? Он не такой злой, каким кажется. — Мне хотелось подойти, если честно. Интересно было, смутится ли он в присутствии жены.
Я вспомнила, какой он самоуверенный, и поняла: не смутится. Еще и мне такого скажет, что я сквозь землю провалиться буду рада.
— Смешная ты, Элли. Он не злой и не добрый, он Страж. И тебе не надо маячить перед ним лишний раз. Давай, сворачивай в этот проход.
Маг с женой вошел в одну из палаток, и я послушалась друга.
От мимолетной встречи остался неприятный осадок. Я вообще после возвращения с Яблоневого острова много про колдуна думала. Разного. Никак эти мысли не отпускали. Я была благодарна ему за помощь, но при этом как будто обижалась на него. И сама понять не могла за что.
Ноги вынесли меня к палатке с тем самым гербом. Три звезды и кинжал на золотом круге, и все перечеркнуто черной полосой наискось. Если тесно связанный с воровской гильдией должник Рэндольфа не лгал, именно у этого перекупщика всплыли некоторые из украденных у стряпчего ценных безделушек.
— Пришли, — прошептал призрак. И я почувствовала ужасную робость. Даже коленки задрожали.
— Слушай, Терри, а может, завтра с Рэндольфом придем? Вместе.
— Завтра князь так же, как сегодня, может потребовать от Рэнди службы. И чем дольше мы тянем, тем меньше шансов найти твою пропажу.
— А может и не потребовать. Давай до завтра подождем. Пожа-а-алуйста-препожалуйста-а-а.
Он мрачно покачал головой:
— Я был прав. Рэнди на тебя плохо влияет. Как ты сразу на него уселась и ножки свесила.
Я вспыхнула:
— Это неправда! Просто я не знаю тут никого. И не знаю, как правильно говорить. Я себя выдам.
— Элли, ты не можешь переложить все свои проблемы на моего младшего брата. И не потому, что он откажется их тащить. Наоборот, он сдохнет, но будет пытаться. И сдохнет очень быстро оттого, что они ему не по силам. Учись сама стоять на ногах. Как можно быть таким ребенком в девятнадцать лет?
Я стояла, хватая ртом воздух, точно рыба. Только Терри так умеет, чтобы сразу меня и огорошить, и обидеть, и разозлить, и пристыдить. Призрак высказался и тоже молчал — ждал, пока до меня дойдет. А я все пыталась придумать достойный ответ и в итоге ляпнула:
— Рэндольф — твой младший брат?
— О боги! Это все, что ты запомнила из моей речи, Элли?
— Нет, не все. Но поверить не могу, что ты старше. И зачем врать, что вы не родственники?
— Это долгая история. Давай уже внутрь. Пока у Кенрика-монгрела никого нет в лавке.
Внутри было уютно. Потрескивали дрова в маленькой жаровне, под потолком медленно крутился золотистый шар, бросая блики на стены и любовно выложенный товар. У жаровни прихлебывал травяной отвар сам хозяин — крепко сложенный бородатый мужчина с хитроватым прищуром. Когда я откинула полог, он вскочил и начал раскланиваться:
— Приветствую, прекрасная леди. Мое имя Кенрик Мори. Счастлив видеть вас в гостях. Уверен, вы слышали о моей антикварной лавке. Самый богатый выбор не просто во всем Рондомионе, но, не постесняюсь утверждать это, во всей Дал Риаде. Вы ищите что-то конкретное или просто желаете посмотреть на товар?
Я тоже поклонилась и уставилась на него во все глаза. Монгрел выглядел как обычный человек. Ничто в его внешности не выдавало родство с фэйри. Терри отзывался о полукровках с плохо скрываемым презрением, а Рэндольф был очень сдержан в высказываниях, поэтому я так и не поняла, как с ними следует держаться. Решила просто быть вежливой.
— Здравствуйте, мистер Мори. Вы правы, меня интересуют вполне определенные вещи. По меркам фэйри они почти ничего не стоят, но дороги мне.
Я описала инкрустированную золотом и костью флягу, перешла к складной подзорной трубе и осеклась. По лицу хозяина лавки было видно, что он понял, о каких вещах идет речь, — таким настороженным и хитрым оно сразу стало.
— Возможно, в моей лавке действительно продавалось что-то подобное. Столько товаров, столько клиентов ежедневно. Мыслимое ли дело — запомнить всех.
— Врет, — мрачно прокомментировал Терри.
— Вы продали эти вещи третьего дня.
— Ну, значит, продал. Увы, ничем не могу помочь.
— Меня интересуют не сами вещи. Только откуда они у вас.
Терри застонал:
— Ох, Элли, святая простота! Кто же спрашивает вот так, в лоб?! Сейчас он тебя пошлет, и правильно сделает.
Антиквар развел руками:
— Простите, леди. Не имею привычки разглашать имена своих поставщиков без согласия с их стороны.
— Ага, рассказывай сказки, — Терри заковыристо выругался. — Мошенник набивает цену, он не только краденым приторговывает, но и информацией.
Я и так это знала. Мы обсуждали все это, когда составляли план.
— Эти вещи были украдены.
— Возможно. Не имею к этому никакого отношения.
— Вы сможете повторить эти слова в лицо страже княгини? — сказала я, как учил Терри.
Видимо, владевшая мною неуверенность просочилась сквозь слова, потому что Кенрик Мори осмотрел меня еще раз полным скепсиса взглядом.
— С чего бы княгине интересоваться человеческими безделушками?
— С того, что они украдены у моего деда.
— И кто ваш дед?
— Дэвид Доусон.
По этому поводу между моими фэйри вышел спор. Рэндольф утверждал, что говорить от чужого имени — рискованная затея. А Тэрри закатывал глаза, ругался и повторял, что надо обязательно назвать авторитетного человеческого мага. Иначе пройдоха-Мори нипочем не сдаст имя воришки.
Я решила послушаться Терри. Кажется, он в таких вещах лучше разбирался.
— О-о-о! — брови антиквара поползли вверх. — Тот самый Дэвид Доусон? И как поживает ваш почтенный дед? — его усмешка в бороду что-то означала, но я никак не могла понять, что именно.
— Спасибо, прекрасно. Только очень расстроен из-за кражи.
— Передайте ему мои приветствия и наилучшие пожелания.
— Обязательно.
— Не знал, что внучка Дэвида Доусона практикует некромантию, — продолжил он все тем же доброжелательным тоном.
— Простите… что? — у меня возникло крайне неприятное чувство, что я только что вступила в расставленную ловушку. И дверца уже захлопнулась.
— Ну как же. Мистер Доусон уже месяц, как изволит спать вечным сном, поэтому передать ему мои приветствия может только особа, практикующая некромантию, — все так же жизнерадостно произнес Мори.
Вот оно. То, чего я больше всего боялась, — быть пойманной на лжи, стоять вот так и не знать, что ответить.
Призрак виновато отвел глаза:
— Прости, Элли. Я не знал. В мире людей все так быстро меняется.
— Итак, юная леди, — голос антиквара стал жестким, а в движениях появилось что-то хищное. — Кто вы и зачем пытались меня обмануть?
— Уходи, Элли, — несчастным голосом прошептал призрак. — Пусть Рэнди попробует завтра.
Я бросила взгляд на выход из палатки. Что-то подсказывало: если захочу сбежать, Мори не станет меня преследовать.
Вот только цель от этого ближе не станет. Скорее напротив. А если Мори предупредит воришку, и тот заляжет на дно?
— Я отвечу на первый вопрос, — когда страшное случается, часто оказывается, что оно не такое уж страшное. — В обмен на информацию о покупателе.
— Не надо! Ты же ничего в этом не понимаешь.
Вот зачем он нудит над ухом? Я же не могу ответить ему в присутствии Мори. И даже жестами приказать заткнуться не могу.
— Не много ли вы на себя берете, леди?
— Не много! — я впервые за весь разговор осмелилась посмотреть ему прямо в глаза. — Давайте меняться.
Антиквар помолчал, что-то просчитывая про себя, а потом вдруг кивнул:
— Обмен один к одному. Не меньше трех вопросов.
Кажется, я начала понимать правила этой игры:
— Я спрашиваю первая.
— Хорошо, — Мори достал маленький бархатный мешочек и извлек из него два камня размером чуть больше перепелиного яйца каждый. — Возьмите его в руки.
— Зачем? — идея брать что-либо из рук Мори мне совсем не нравилась.
Он хмыкнул:
— Один этот вопрос показывает, насколько вы несведущи в магии. Маленькая подстраховка, чтобы никто не вздумал лгать. Возьмите.
Терри кивнул:
— Не бойся. Камень раскаляется, если лгать, но можно недоговаривать. В меру. Хотя ты все равно зря полезла меняться с Кенриком. Он тебя надует.
— Пусть надует, — сообщила я вслух, не понижая голоса. — Сам говоришь, мне надо учиться быть самостоятельной.
Терри сделал большие глаза и замахал мне руками, изображая всем своим существом безмолвное возмущение. Но я уже взяла камень в руку и переключилась на Мори:
— Кто принес вам вещи на продажу?
Он гадко улыбнулся. Словно сдавал своего поставщика с тайным удовольствием.
— Кьяра Шелковые пальчики.
Терри покачал головой. Ему это имя не говорило ничего, как и мне.
— Моя очередь, — кивнул Мори. — Кто вас послал, леди?
— Никто, — честно ответила я.
Его глаза изумленно расширились. Мори окинул еще раз взглядом мою фигуру в простеньком платье — в самый раз для служанки. Платье достал Рэндольф. Я специально просила попроще принести, чтобы можно было снять и надеть без посторонней помощи. Окинул и недоверчиво покачал головой.
— Спрашивайте.
— Где я могу найти эту Кьяру?
— В городской резиденции сэра Оливера Блудсворда. Точного адреса я не знаю, но выяснить его не проблема.
— Блудсворда?! — вырвалось у меня. — Почему у Блудсворда?
— Насколько мне известно, она принесла ему вассальную клятву в обмен на защиту и покровительство, — после паузы сообщил Мори. — Кстати, это был второй вопрос.
— Ничего подобного! — возмутилась я. — Сейчас по правилам ваша очередь. Не пытайтесь меня обмануть.
— Я не пытаюсь, юная леди. У нас есть договоренность — ответ на ответ. Вы получили два, сейчас моя очередь.
— Я же говорил, Элли, — вздохнул призрак над ухом.
— Кто вы такая?
— Элисон Майтлтон.
Его лицо прояснилось:
— Да, слышал о ваших обстоятельствах. Я, знаете ли, на два мира живу, в силу происхождения. Но вы не являетесь ученицей мага и никак не принадлежите к Изнанке, не так ли? Нет, нет, не отвечайте. Это был не вопрос.
— Не являюсь и не принадлежу, — злорадно сообщила я. — Вы тоже получили два ответа.
— Не советую играть нечестно, юная леди, — сообщил мне Мори. — Репутация нарабатывается годами, а теряется в один миг. Мой второй вопрос — с кем вы только что разговаривали?
— Он прав. Тебе придется ответить.
— С вами.
— Нет. Когда обращались не ко мне.
— С призраком.
Он перевел взгляд на камушек в моих руках. Тот лежал в ладони — чуть теплый и приятно округлый на ощупь.
— Моя очередь. Кто такой Блудсворд?
Мори моргнул:
— Я не понял вопроса, леди.
— Что он может? Умеет? Откуда знает про Изнанку? — выпалив эти вопросы, я еле удержалась, чтобы не зажмуриться.
Сейчас я узнаю все-все про свое чудовище.
— Ну… он довольно сильный и известный маг. Пусть и со скверной репутацией. Кто вывел вас на меня и рассказал об Изнанке?
— Друг. Его зовут Терранс, — камешек в ладони мгновенно нагрелся так, что трудно было держать. В этот момент я, как никогда ранее, оценила предусмотрительность Терри, который не рассказывал почти ничего о себе.
Глаза Мори сверкнули. Уверена, ему хватит и имени. К сегодняшнему вечеру он будет знать о Террансе гораздо больше меня. А мне пора прекращать играть с огнем. Оставалась сотня вопросов о Блудсворде, но разговор повернул в опасную сторону. Не знаю, можно ли как-то повредить призраку, но следующим ответом я рисковала поставить под угрозу Рэндольфа.
— Думаю, можно закончить. Я узнала все, что нужно.
— Вы уверены? Разве вам не хочется узнать больше о возможностях и способностях Блудсворда? Или о слухах, которые о нем ходят?
— Ох… — у этого предложения был соблазнительный запах мышеловки. Чтобы понять, что такое Блудсворд и какую угрозу представляет для меня и моих близких, надо задать не меньше дюжины вопросов. А Кенрик Мори будет, обязательно будет спрашивать в ответ. Пока не узнает все. И только боги ведают, какими неприятностями это может обернуться для меня. Или для тех, кто рискнул мне помочь. — Нет, спасибо.
Мори больше не улыбался.
— Вы очень интересная девушка, Элисон Майтлтон. Это ведь о вас ходят слухи, что вы малость не в себе, страдаете припадками, общаетесь с космосом.
— Мы больше не обмениваемся вопросами, но я отвечу вам бесплатно. Да, обо мне. И не с космосом, а с призраками.
Он еще покивал, просчитывая что-то в уме. И сказал:
— Будьте осторожны, леди. Поговаривают, что граф черпает силу из человеческих жертвоприношений.
— А это правда?
— Желаете продолжить обмен?
— Нет, — я встала. — Спасибо за познавательную беседу, мистер Мори. Не смею больше отвлекать вас от работы.
Он поднес мою ладонь к губам и задержал в своих руках:
— Понимаю ваше недоверие, мисс Майтлтон. Но помните: я известен в Рондомионе не только как делец, который может узнать и достать почти что угодно. Я еще известен как честный партнер, который всегда выполняет условия сделки. Когда вам потребуется союзник, вспомните, что у вас есть много ответов, которыми мне бы хотелось обладать.
— Спасибо. Я не забуду о вас.
Мы вышли из лавки, и Терри издал громкий, протяжный выдох, как человек, который сотню миль тащил на плечах тяжелый мешок, а теперь наконец получил возможность сбросить его и отдохнуть.
— Терри, я сильно нам навредила? — жалобно спросила я.
— Нет, что ты, Элли. Ты была великолепна. Надо почаще тебя ругать, отличный эффект дает.
— Но я выдала тебя Мори!
— Это не страшно, — он хихикнул. — Даже забавно, как ты его запутала с этим «призраком».
— А ты разве не призрак?
— Тс-с-с, призраков не существует, Элли. Только никому не говори.

Глава 12. Роузхиллс

Франческа 

Холодное зимнее солнце золотит верхушки окрестных холмов, рассыпается в снежном крошеве сияющими самоцветами. Кустарник, подаривший имя этой долине и окрестным холмам, торчит по склонам колючим частоколом. В наготе веток, лишенных зелени и цветов, мне чудится что-то скорбное. Ветер теребит остатки пожухлой листвы.
А низину заливает сумрак. Туман разметал над ней грязно-серые пряди, как ошметки гигантской паутины, и солнечные лучи съеживаются, отступают, брезгуя соприкасаться с влажными липкими нитями.
Чаша долины — полное теней озеро в окружении позолоченных солнцем холмов. Мрак вздыхает и плещется, точно жаждет, но не может выбраться из берегов. Под пеленой тумана и толщей сумрака покачиваются искореженные силуэты.
Они привлекательны и омерзительны, как бывает привлекательным и омерзительным только подлинное уродство.
— Это случилось здесь, — говорит Ламберт. — Вон у того дерева.
То, что он назвал деревом, больше похоже на воплощение ночного кошмара. Белесые лианы, ствол, как вздутая плоть в коросте цвета спекшейся крови, гнилостно-зеленые цветы и разбухшие алые почки, похожие на напомаженные, непристойно приоткрытые губы.
Десять лет назад там рос бук. В его тени прятался алтарь, на котором умер тот мальчик — Терри.
— Роузхиллс непохожа на искаженные земли, оставшиеся после Заката богов. Здесь нет инферно. И все же это место отмечено Хаосом. Вы не поверите, леди, но еще десять лет назад тут была прекрасная долина. Вся в зарослях жасмина и диких роз.
Он мог бы не убеждать меня. Я помню.
Помню, какой была долина десять лет назад. И помню, как небо стекало потоками раскаленной лавы, как вспухала, чавкала и вздрагивала земля, жадно пожирая кустарник, тела и даже себя самое…
— Тан Фианнамайл долго пытался узнать, что случилось в тот день. Мы опрашивали деревья, скалы и даже людей. Никто не знает всей правды, но всему виной человеческие маги. Из тех, что служат Хаосу в надежде получить больше силы. Людская глупость и жадность не ведает пределов.
Мне нечего возразить на эти слова, потому что он прав.
— Мы не знаем, как им удалось сотворить такое, — продолжает Ламберт. — Мы не знаем, как и почему Рэндольф и его побратим Терранс оказались здесь и что случилось с ними позже. Но нынче никто из фэйри по доброй воле не сунется на искаженную Хаосом землю.
Я прикрываю глаза. В ушах истошный крик «Терри-и-и!», и на лице я снова ощущаю раскаленное дыхание смерти.
Никто не знает, что же случилось на самом деле в тот день.
Никто.
Даже я.
— Как же вы там оказались?
— За мной гнались кровники из клана Присягнувших Огню. Они преследовали меня всю ночь и загнали ко входу в долину. Я был безоружен, изранен и не надеялся уйти живым. Все, чего мне хотелось, — забрать с собой хотя бы нескольких врагов, чтобы Присягнувшие Огню надолго запомнили, как умирают фэйри Гэльских холмов. Поэтому я спустился в долину. Большинство из них не рискнули последовать за мной. Но один все же решился…
Он замолкает. Порыв ветра доносит со дна котловины сладковатый запах гнили.
— Мастер-воин, лучший мечник клана. Высокий, почти как ваш лорд-Страж. Он носил доспех с шипованными наручами, а его фламберг испил немало крови моих сородичей, — Ламберт стискивает зубы. — Я боялся, что он отступит, но он был самоуверен. Испарения в долине дурманят разум. Все было словно во сне. Не знаю, как мне удалось добраться так далеко, но он настиг меня на холме у алтаря. Я запнулся, упал и почувствовал, как ноги оплетают травы. Помню свист стали над ухом. И крик, — он содрогается. — Никогда не слышал, чтобы живое существо так кричало. Последнее, что я помню, — лиану, прорастающую сквозь мое тело. Это было так отвратительно и противоестественно, что я потерял сознание.
В тени оплавленных каменных глыб на дне долины заметно шевеление. Мелькает тускло поблескивающее хитином тело — жвалы, тонкие многосуставные конечности, налитое похожей на гной жидкостью брюшко. Омерзительное зрелище, от которого невозможно отвести взгляд. Я давлю подкатившую к горлу тошноту и как заколдованная слежу за тем, как гибкое тело исчезает в расщелине.
— В чувство меня привела боль. Такая, словно с меня живьем сдирали кожу. Рядом что-то хрустело и чавкало. Я нащупал фламберг врага и отсек лиану. Вросший в мое тело кусок продолжал шевелиться. Я чувствовал, как он тянет из меня силы.
Ламберт расстегивает несколько верхних пуговиц и сдвигает край рубахи, обнажая бледную кожу. От шеи по плечу тянутся два ряда симметричных коротких шрамиков. Как стежки, сделанные неумелой швеей.
— Это — навсегда, леди. Их нельзя убрать даже магией. Я дернул, и потемнело в глазах. Подумал, что снова потеряю сознание, но желание избавиться от этой мерзости было сильнее боли. Выдирать ее было все равно что самому себе вырывать ногти. Позже целитель клана сказал, что я поспешил. Нужно было вынести лиану на себе, дождаться, пока она ссохнется. Не осталось бы шрамов. Обитатели Роузхиллс не живут долго вне долины.
— А тень?
— В тот момент я был так измучен, что не заметил в себе никаких изменений. Лишь неделю спустя, когда смог встать с постели и вышел во двор, я заметил, как изменилась моя тень. А позже пришли сны…
— Сны?
— Это были не просто сны. Они приносили самые темные желания, самые тайные страхи. Человек не выжил бы. Даже мне — полукровке — непросто было овладеть могуществом. Чтобы выстоять в сражении с самим собой, надо точно знать, для чего ты хочешь обуздать свою силу. Вот почему любой фэйри имеет предназначение.
Выражение задумчивой отстраненности покидает лицо Ламберта. Он поворачивается ко мне и разводит руками:
— Теперь вы понимаете, почему мой способ не подойдет больше никому, леди Франческа? Мне жаль, но вы родились без тени. Это судьба, с ней не спорят, она превыше. И я не хочу, чтобы говорили, будто тан Танцующих-с-Ветром не помнит своих долгов, поэтому дам зарок на Большой долг. Вам и вашему Стражу.
Я перевожу взгляд на серый в наледи камень. От ног Ламберта распласталась тень. Угловатая, слишком длинная и худая для приземистого полукровки.
Тень обряжена в доспех с шипастыми наручами. За ее спиной виден край круглого щита, в правой руке она сжимает полуторный меч. Солнце так падает, или просто Изнанка шутит злые шутки, но кажется, будто лезвие меча изгибается подобно языкам пламени.
— Альфред, — говорит Ламберт, проследив за моим взглядом.
— Что?
— Альфред. Так его звали.

Элвин 

Мерлетта прилетела на рассвете.
Требовательный стук разбудил меня далеко не сразу. В полусне я повернулся, протянул руку, чтобы обнять Франческу. Наткнулся на пустоту и проснулся окончательно.
И вспомнил, что сеньорита уже неделю, как снова уехала в Сэнтшим.
А за окном все так же билась и стучала клювом в стекло синяя птица.
Мысленно костеря любителя ранних побудок, я вылез из-под одеяла. Прошел по ледяному полу к разноцветной арке окна. Вместе с мерлеттой в комнату ворвались морозный ветер и горсть мелких снежинок.
Голос, которым заговорила птица, сперва показался незнакомым.
— Мы виделись всего лишь раз, лорд Страж, но я и весь мой род обязан вашей женщине, потому я не могу не отправить вестника. Знайте же, что в качестве оплаты за свои услуги леди Франческа потребовала правды о том, как я обрел свою тень. Я согласился в тайной надежде, что она никогда не воспользуется этим знанием. Тень пришла ко мне в долине Роузхиллс, и я до сих пор с ужасом осознаю, как близко был тогда даже не к смерти, но к участи куда более страшной. Идя на сделку, я надеялся, что ни один человек в здравом уме не пожелает прикоснуться к отмеченной Хаосом земле. Однако леди Франческа отказалась принять мой обет на Великий долг и проводит дни у входа в долину. Если вам дорога ее жизнь, остановите ее, пока не стало слишком поздно.
Я смачно выругался, заглушая хлопок лопнувшей мерлетты.

Франческа 

Еле заметная тропка вьется, огибая холмы. Норовит вывернуться из-под ног, исчезнуть, раствориться среди серых скал и кустов шиповника, но я упрямо нахожу ее раз за разом.
Когда-то на ее месте проходила широкая дорога. Единственный путь в долину — склоны окрестных холмов слишком круты и обрывисты. Сейчас наезженный тракт превратился в узенькую тропку, что в человеческом мире, что на Изнанке.
Лежащая в окружении холмов и скал, Роузхиллс никогда не была многолюдным местом. Слишком далеко от городов и крупных дорог. И все же здесь жили люди. А чуть в стороне от деревеньки, на берегу реки, находился летний коттедж графа Сэнтшимского. Совсем маленький, всего два этажа и пять комнат. Во время редких визитов хозяев он использовался как охотничий домик. Берега Саворна и мелкие озера у другого края долины славились изумительной охотой на водоплавающую птицу.
Сейчас и сама деревня, и коттедж стояли заброшенные. Ветер гулял в щелях заколоченных ставень. От скрипа ржавого флюгера ныли зубы. Тьма в проеме подвального окошка ухмылялась гнилыми зубами.
Я пришла туда на следующий день после рассказа Ламберта. Поднялась по крыльцу, коснулась рукой перил, и на перчатке остался слой жирной серой пыли.
Тишина за закрытой дверью не была покоем. Живая, исполненная жадного предвкушения, она ждала свою жертву.
Ждала… для чего?
Я не рискнула войти внутрь и узнать ответ.
В деревне было еще хуже. Время словно обошло стороной и дома, и нехитрую утварь, оставленную сельчанами. Чуть рассохшаяся бочка, полная дождевой воды у крыльца. Топор, всаженный в колоду. Наполовину сплетенная корзина из ивовых прутьев.
Я шла, а дома глядели в спину глазами-окнами.
Тогда, десять лет назад человеческая половина Роузхиллс не пострадала. Ничего не случилось с жителями, остались на месте цветы, кусты и растения. Просто в долине стало как будто чуть меньше солнца. Глубже залегли тени, от реки тянуло не свежестью, но сыростью и гниением.
А еще были сны…
Полные боли и ужаса кошмары, они приходили теперь к каждому. Звали творить желанное и непотребное, запретное. Мельник изнасиловал собственную дочь, потом перерезал ей горло и сам повесился. Бондарь проломил голову молодой супруге — показалось, что она слишком уж ласково улыбается заезжему торговцу…
Драки. Скандалы. Истерики без причины.
— Патер повторял: это Черная гадит, — делился воспоминаниями молодой горшечник из соседней деревушки. Единственный из виллан, кто согласился говорить в обмен на мое золото. — Что надо уметь не поддаться злу и тем Черную забороть. А потом патер возьми и разденься на мессе. Даже исподнее стянул. Встал на колени и давай каяться! Рассказал, как из пожертвований на храм воровал. И как жену Сэма на сеновале разложил… — он ухмыляется с простодушным восторгом, вспоминая давешний скандал. — Тут Сэм полез ему морду бить. А кто денег на храм давал и проповеди слушал, еще и подсобили. Как патер отлежался, так слинял. Ему ж из дома не выйти было, всяк пальцем показывал. А там и моя мамка решила, что пора деру давать, пока не поздно.
Горшечнику тогда было восемь лет. Он мало что запомнил. А прочие сельчане косились с суеверным ужасом, крестились и молчали.
Роузхиллс хранила свои тайны.
Дорога под ногами делает последний поворот и обрывается. Впереди две скалы. Высотой почти в три человеческих роста, они стоят у входа в долину, как немые стражи. Воздух за ними затянут сиреневой дымкой в тонких прожилках белого тумана.
Сегодня в дикую смесь запахов сырости, волглого камня, трав и подтухшего мяса из долины вплетается едва уловимый аромат роз.
Зачем я здесь? Зачем мнусь у входа, как попрошайка на пороге? Зачем ходила смотреть на долину в человеческом мире и расспрашивала вилланов?
Рассказ Ламберта не оставил места для надежды; так на что я надеюсь, приходя сюда каждый день?
Кладбище моих надежд, хранилище страхов.
Роузхиллс…
Лучи солнца падают меж каменным стражами, золотят мне дорогу. Словно приглашают пройти до заветного дерева.
…Зачем? Никто не ждет меня там, на искаженной земле. У меня нет врага, тень которого я могла бы присвоить.
«Стой! Не иди туда, не надо! Там только ужас, страдание и смерть», — захлебывается кто-то внутри меня криком.
Синий лишайник на камне — как потеки краски. А тропка сама ложится под ноги. Солнце светит в спину, когда я шагаю навстречу теням и туману.

Элвин 

Подходя к Роузхиллс, я невольно ускорил шаг. В груди поселилось тоскливое предчувствие беды, и, отзываясь на него, заволновалась тень.
С тех пор, как меч Марко отсек мою левую руку, я слышал ее все лучше.
Вот и сейчас еще на подступах к долине я ощутил безмолвное угрожающее рычание, исходившее от моей неотлучной подружки.
У камней никого не было.
Я поймал себя на том, что уже бегу, только когда до скал оставалось с пяток шагов. Резко остановился, крутанулся на месте, меряя тана Танцующих-с-Ветром недобрым взглядом. Тот приближался быстрым шагом, и на лице его застыло обреченное выражение.
Будь он неладен, этот полукровка! Какого гриска он не прислал мерлетту раньше?! Какого демона вообще не рассказал о деталях своей сделки с Франческой?! Я ее хозяин по закону и должен знать, чем занимается моя собственность…
— Где?! — выдохнул я, все еще надеясь на ошибку, недоразумение. На то, что мы разминулись, как будто в долину не вела одна-единственная тропка.
Ламберт побледнел:
— Она проводила здесь целые дни. Здесь или на том камне, — он кивнул в сторону белой скалы над нашими головами.
Я выругался сквозь зубы. И, проигнорировав долгий обходной путь, полез напрямую сквозь заросли шиповника. Выиграл, дай боги, пару минут, обменяв время на клочья одежды и пару царапин.
Со скалы открывался превосходный вид на искаженные земли. Внизу, за прожилками тумана угадывалась растительность, достойная кисти маэстро Антонисона. Лента реки, воды чернее черного, разрезала пространство долины. А мелькавшие в сумерках силуэты всколыхнули воспоминания о кошмарах, что приходили ко мне после обретения тени, когда я сошел с ума, пытаясь обуздать свою сволочную подружку.
Да, это был Хаос. Не столь завораживающий и всеобъемлющий, как инферно, но та часть меня, что составляла суть Стража, узнала его. Тень у ног отозвалась на зрелище утробным урчанием.
Порыв ветра чуть разогнал смрадный туман, висевший над долиной, и я увидел женскую фигуру в темно-красном платье.

Глава 13. Судьбу не обмануть

Элисон 

Вид у Блудсворда был немного заспанный и небритый. Как ни странно, ему это шло. Я впервые поняла, почему иные девушки считают его красивым. Нестандартное лицо: слишком длинное, слишком резкие черты, слишком тяжелые брови и крупный нос, но мужественен — не отнять. И эти гипнотические черные глаза…
Он словно очеловечился, скинул часть своей зловещей ауры вместе с лощеностью и дорогим камзолом. А может, все дело было в выражении искреннего удивления, которое граф тщетно пытался скрыть.
— Элисон? Глазам своим не верю, — он преувеличенно-изумленно приподнял брови.
— Похоже, вы не особо рады меня видеть?
— Напротив. Такой приятный… сюрприз. И без предупреждения.
Он, как всегда при нашем общении, сделал многозначительную и пугающую паузу посреди фразы, но мной сейчас владел дикий, хмельной кураж, и я почти совсем не чувствовала страха перед сэром Оливером.
Победа в словесных поединках со стряпчим и антикваром словно подарила мне веру в свои силы. Я вдруг поняла, что тоже что-то могу, и теперь собиралась доказать это Блудсворду.
Мне нужно одержать вверх над моим чудовищем!
— Тогда разрешите войти? — втайне я изумилась, что сказала это. Да еще так спокойно и уверенно. Я ли это? Куда пропала нелепая Элли, которая совершенно не умеет о себе позаботиться, не знает, как правильно себя подать, и боится людей?
— Конечно, — граф посторонился.
— Забавно, что вы сами открываете дверь. Что случилось с вашими слугами? — небрежно продолжала я, снимая перчатки.
Вот так! Главное — уверенность и напор! И не дать ему перехватить инициативу. Не так страшен Блудсворд, как я боялась.
— Остались в поместье. Я приехал в столицу спонтанно, на пару дней.
— Удивительно, и как вы без них обходитесь? — я скорчила такую мину, словно и чихнуть сама без личной служанки не могла. Словно не Рэндольф шнуровал с утра мне платье под мои клятвенные заверения навсегда перейти на наряды попроще, со шнуровкой спереди и без этих ужасных каркасных юбок.
Блудсворд снова применил свою жуткую тактику. Начал сверлить меня взглядом из-под кустистых бровей, нехорошо улыбаться и тянуть паузу. Я всегда пугалась и нервничала раньше, когда он так делал. Вот и в этот раз: чем дольше он молчал, тем менее уверенно я себя чувствовала. А он словно разглядывал поданного ему на блюде молочного поросенка и раздумывал, с какого бока отрезать кусочек.
— Я неприхотлив, — наконец сказал он. — И слишком редко бываю в столице, чтобы держать в доме постоянный штат.
— Экономите? — фыркнула я.
— Экономлю, — согласился он.
Насколько граф экономит, стало ясно, стоило переступить порог. Пыль, мебель в чехлах и запах затхлости, какой бывает в помещениях, где давно никто не живет.
— Надо полагать, кухарки у вас тоже нет, и рассчитывать на приглашение к обеду не стоит?
— Я могу налить вам вина.
— Лучше покажите мне дом.
Он развел руками:
— Здесь не на что смотреть, Элисон. Все в таком же запустении.
— Не страшно. Я просто хочу видеть, как вы живете.
— Неожиданный интерес. Что же, пойдемте. Я буду вашим чичероне. Признаться, я был поражен, увидев вас на пороге, — продолжил он, придерживая передо мной дверь гостиной. — Помню, в нашу последнюю встречу вы клялись, что единственное ваше желание — быть как можно дальше от меня.
— Разве я такое говорила? — ответ, лишь бы ответить. Я жадно рассматривала обстановку в надежде углядеть шкатулку и оттого слушала его вполуха.
— Говорили. Я хорошо помню. Что заставило вас так резко переменить мнение?
— Исход судебного слушания, — тяжко вздохнула я. И почти не покривила при этом душой, ведь, прими судья иное решение, меня бы тут не было. — Вы были правы в том, что брачных предложений не так много, а жить на что-то надо и мне, и моей семье. Я не буду рассказывать вам сказок о внезапно вспыхнувшей неземной любви. Скорее я просто собираюсь обсудить условия сделки.
— Элисон, вы полны сюрпризов. А как же ваш бешеный младший брат и его обещание насадить мою голову над воротами по примеру воинственных пращуров-Майтлтонов?
— Саймон — моя забота. Если мы договоримся, я берусь его убедить. Но прежде чем мы перейдем к обсуждению любых условий, будьте добры, объяснитесь, к чему нужен был тот дешевый балаган с запугиванием, который вы устроили после первого предложения? И не надо валить все на мое безумие. Мы-то с вами знаем, что я — нормальнее многих.
Говоря это все, я представляла, как вместо меня перед Блудсвордом стоит кто-то другой. Кукла фарфоровая в человеческий рост с внешностью Элисон Майтлтон. Кукла открывала рот и произносила скучающим тоном правильные слова. Кукла была в меру практична и в меру цинична, знала, как вести себя в обществе. И ничего не боялась. У нее не хватало фантазии для страхов.
Я подумала, что кукле тоже нужно имя. Пусть ее зовут на анварский манер — Аликс. Так легче отличать от Элли и Элисон.
Горбун слушал куклу со все возрастающим интересом. Разок на его лице даже промелькнуло что-то вроде уважения. Определенно, Аликс ему нравилась больше Элли. Наверное, она много кому пришлась бы по вкусу. И чего ей стоило появиться раньше?
В этот раз он молчал и того дольше. Мы успели подняться на второй этаж и осмотреть весь дом, прежде чем горбун сказал:
— Вы изменились, Элисон. В чем причина? Где испуганный зайчонок, который поджимал хвостик при каждом взгляде в мою сторону?
— Вы скучаете по зайчонку? — Аликс с трудом, но выдержала тяжелый, ищущий взгляд. — Простите, моя мать — старая, беспомощная женщина, сестры слишком молоды, а брат неопытен. Всем им угрожает быть выкинутыми на улицу без гроша. Я не могу продолжать играть в зайку.
Сказав это, я с удивлением поняла, что в словах прозвучало больше правды, чем ожидалось. Кукла-Аликс не была мне совсем чужой. Она просто не была мною.
А Элисон и Элли сейчас хором паниковали на разные голоса. Мы обошли весь дом, но так и не встретили ничего похожего на шкатулку. Или хотя бы жилую комнату без чехлов на мебели. Оставалась, правда, на втором этаже одна дверь, за которую Блудсворд меня не пустил, сказав, что «там нет ничего интересного». Кому как, а для меня сейчас не было ничего интереснее той комнаты.
— И вы решили взять дело в свои руки? Пришли обсуждать брачный договор?
— Да, — Аликс цинично усмехнулась. — Если уж продаваться, то я хочу быть уверена в том, что получу максимальную цену. Но сначала я хочу знать, каких демонов вам вообще потребовалось жениться на мне?
Мне нужно проникнуть в последнюю комнату. Наверняка там его покои! И шкатулка. Если бы удалось хоть ненадолго заставить его выйти…
— Хорошо, — поддержал он предложенный тон. — Буду откровенен, Элисон. Я готов был жениться на вас раньше, когда вы считались законной дочерью Генри. Сейчас вы в лучшем случае бастард, а то и вовсе неизвестно от кого зачатый кукушонок. Все, что я могу вам предложить, — стать содержанкой в моем поместье.
Это было как пощечина. Казалось, ему доставляло удовольствие если не запугивать, то унижать меня. Я сглотнула — в горле пересохло. И тут меня осенило:
— Вы говорили о вине, Оливер. Принесите его. Или я окажусь слишком брезгливой для этого разговора.
Он издевательски поклонился и вышел. Я рванулась к заветной двери. Она была не заперта, но, вкатившись внутрь, я застыла.
Да, здесь находились его покои. А еще лаборатория, испытательный полигон и храм.
Комната была большой. Больше прочих помещений, что я увидела в этом доме. И она была освещена, наверное, сотней свечей, что горели, не сгорая, заливали пространство теплым желтым светом и заполняли сотнями шевелящихся теней. Прямо передо мной находился стол с ретортами, колбами, какими-то свитками. А чуть дальше на голом полу был выложен белый каменный круг с пентаграммой внутри. В центре располагался алтарь. Пустой, без божественных атрибутов. В глубине, за ширмой, прятались кровать, шкаф и потрескивал камин, силясь обогреть слишком большое помещение.
И здесь был запах как на бойне.
— О, ужас! Терри, почему тебя здесь нет? Терри, что мне с этим делать? — пробормотала я себе под нос. От невыносимой вони становилось дурно. И ведь опять окажется, что никто, кроме меня, не чувствует этого смрада.
Терри не было. Он ужасно протестовал и ругался по поводу этой вылазки, поэтому я отправилась на разведку без него.
Но я же не знала, что здесь будет… такое.
Поборов тошноту, я прошла внутрь комнаты, и тут мое сердце забилось быстрее. Потому что на каминной полке стояла шкатулка.
Та самая!
С завещанием.
Я услышала, как за спиной открывается дверь. Голос Блудсворда: «Вот ты где, маленькая негодница». Но все это было уже несущественно, потому что я схватила желанную добычу, а ушастый проводник послушно скакнул вперед, показывая путь на Изнанку.
И здесь мне стало страшно.
С запоздалым раскаянием вспомнилось, как яростно Терри доказывал, что нельзя просто так сунуться на Изнанку жилья могущественного мага. Что это не какой-нибудь стряпчий. Что там могут поджидать любые сюрпризы и ловушки. Он был во всем прав, мой насмешливый друг-призрак.
Здесь все было серым и вязким. Никакой привычной четкости. Изнанка покоев Блудсворда тонула в дыму, размывалась, словно само пространство здесь растворялось под напором неведомой, но чуждой силы.
А еще здесь находилось… это. Скрученный спиралью черный вихрь подпирал потолок на манер колонны. Он тихонько гудел, иногда внутри него посверкивали молнии.
Пришедшее будто само собой знание подсказало: от вихря лучше держаться подальше. Чем дальше, тем лучше. Я замерла, пытаясь рассчитать самый безопасный путь из комнаты, и тут на мое плечо опустилась тяжелая, крупная рука, унизанная перстнями.
— Захватывающее зрелище, Элисон, не так ли?
Все еще не желая верить, я медленно обернулась. Блудсворд стоял за спиной и хищно улыбался.
Терри говорил, проколы реальности зарастают не сразу. Можно последовать за кем-то на Изнанку или обратно, если после перехода прошло мало времени.
Но как он догадался, где нужно искать меня?!
— Всегда глаз не могу оторвать, когда добираюсь посмотреть. Сила инферно завораживает, — задушевно продолжил он. — Но долго находиться здесь опасно. Даже для меня. Так что будь зайкой, верни нас.
Я подчинилась. А что еще оставалось?
— Итак, ты освоила фокус с прошиванием реальности, девочка-иголочка. Сама?
Говорить я не рискнула, побоялась, что голос подведет. Просто кивнула. Кажется, даже в окружении грисков было не так страшно.
— Врешь ведь, — Блудсворд был доволен. Просто невероятно доволен. Лучился от восторга, сыто щурил глаза и кривил губы в странной полуусмешке. — Ты наловчилась врать, хитроумная Элисон. Почти смогла провести меня. Я-то уже подумал было, что ошибся в тебе, — он взял меня за плечо и притянул к себе поближе. — О, что это у тебя? Никак малышка Элисон заделалась воровкой!
После недолгой борьбы горбун завладел шкатулкой.
— Ты это искала, Элисон, не так ли? Для того и пришла в мой дом?
Я молчала.
— Я надеялся, что ты придешь за ней. Ты ведь знаешь, что внутри, не так ли?
Мое молчание не смущало мага. Казалось, он задавал вопросы лишь для того, чтобы услышать звук собственного голоса.
— Знаешь, что самое забавное, моя предприимчивая Элисон? Это я посоветовал Генри оформить бумаги тайно. Иначе был риск, что ваша истеричная матушка все же убедит его написать завещание по всем правилам, — граф театрально вздохнул. — Глупый Генри, ему стоило дать согласие, когда я просил вашей руки. Это избавило бы нас всех от лишней суеты.
Я не знала, что ответить на эти откровения. Блудсворд просил у папеньки моей руки?! И тот ответил отказом?!
В тот момент, несмотря на весь ужас ситуации, мне стало стыдно, что я так плохо думала об отце. А он защищал меня от чудовища, как умел. Как когда-то патер Вимано.
Разве они виноваты, что чудовище оказалось слишком сильным?
— Ладно, — Блудсворд хищно улыбнулся. — Будем считать, что свою роль завещание уже отыграло.
И он швырнул шкатулку в камин.
Я рванулась вперед, упала на колени перед пламенем и смотрела, как огонь медленно пожирает надежды моей семьи на лучшее будущее. Я бы вытащила ее из пламени, наплевав на ожоги, но граф стоял рядом. Он только и ждал чего-то подобного, чтобы продолжить издевательства.
— Полноте, Элисон. Не надо плакать. У нас впереди незабываемый вечер и ночь. Первые среди многих.
— Я здесь с братом, — сообщила я безжизненным голосом. — Он знает, что я пошла к вам. Если не вернусь к оговоренному сроку, будет меня искать.
Блудсворд запустил руку в мои волосы и потянул вверх, заставляя встать с колен.
— Отрадно слышать, что вы не лишились дара речи, как я готов был подумать. Но что-то подсказывает: вы опять лжете, маленькая плутовка Элисон. Даже обидно сознавать, что вы считаете меня идиотом, способным поверить в эту сказку.
Он был прав. Я не видела Саймона уже вторую неделю, только исправно передавала записки с заверениями, что со мной все хорошо, и просьбами не искать меня. Брат, наверное, с ума сходил от беспокойства, но я знала: стоит ему меня увидеть, как рондомионские приключения окончатся безвозвратной высылкой в Гринберри Манор.
А еще я ушла на встречу с Блудсвордом, не предупредив Рэндольфа. Побоялась, что он меня просто запрет, если узнает, что я задумала. Мы почти неделю спорили, как бы отобрать шкатулку у Блудсворда, и фэйри даже слышать не хотел о том, чтобы я приближалась к жилищу мага.
Блудсворд ухватил меня за шею, заставляя придвинуться ближе. Обдал запахом крови. И прошептал, почти касаясь губами моих губ:
— Признаться, я и не надеялся получить тебя так рано, моя беззащитная Элисон. Эх, надо бы чуть больше времени. Я мог бы, о да, мог бы посадить тебя на цепь и подготовиться. Но как устоять, когда соблазн так велик? Ты веришь в судьбу, беспечная Элисон? Нет? Зря. Говорят, она превыше даже воли богов.
Цепкие пальцы сжались на горле чуть сильнее, намекая, что не стоит дергаться. Крылья его носа затрепетали, словно что-то вынюхивая. Я замерла, и не думая сопротивляться.
— Я верю в судьбу, а она привела тебя сегодня в мой дом. Мы начнем прямо сейчас, — горбун потянул меня за волосы в сторону алтаря.
— Что вам от меня нужно? Зачем я вам? — как я ни старалась, в голосе зазвенели слезы.
— Уже плачешь? Отлично! Рыдай, кричи, зови на помощь. И знай: тебе никто не поможет и никто не спасет. Ты проведешь здесь остаток жизни моей игрушкой.
Он переигрывал, но мне было страшно. Мне было неимоверно страшно, аж живот подводило. Единственным, что странным образом поддерживало, не давая сорваться в панику, было понимание: графу нужен этот страх. Ни боль, ни крики не были для него ценны сами по себе. Он хотел, чтобы я обезумела от страха.
— Зачем вам нужно пугать меня?
— Догадалась? Умненькая девочка. Мне так больше нравится, — он швырнул меня на алтарь, и я на секунду задохнулась от смрада, стоявшего вокруг.
— Пахнет… смертью.
— Да, здесь многие умирали. Некоторые — очень долго.
Блудсворд навис надо мной. Его руки пробежали по моему телу, жадный, ищущий взгляд впился в лицо, выискивая что-то.
— Я долго шел к сегодняшнему дню. Годы на разработку ритуала. Потом годы подготовки и годы в неволе. И снова годы невмешательства, пока плод зрел, наливался силой. Ничтожества из Роузхиллс чуть было не испортили все. К счастью, судьбу не обмануть так просто. Ты предназначена мне, сладкая Элисон. Я ждал тебя почти столетие… но теперь пришло время пожинать плоды трудов моих…
Он склонился к моему лицу так, что губы снова почти касались моих. Я сделала тщетную попытку отвернуть лицо, но граф ухватил меня за челюсть, заставляя глядеть ему прямо в глаза:
— Ты — самое удивительное и невозможное творение этого мира, Элисон. Дитя гениальности, идеализма и самомнения. И при всем этом — сама невинность. Я даже не знаю, с чего нам лучше начать, чтобы наверняка. Как считаешь, насилие будет достаточно унизительным? — его рука клещами стиснула грудь.
Я почувствовала знакомую дрожь в руках и успела мысленно вознести благодарность богам за подступающее беспамятство. Сейчас это было настоящим подарком. Любые видения лучше, чем то, что ждало меня здесь.

Глава 14. По волнам памяти (десять лет назад)

Джованни 

Даже отмытые волосы Адаль пахли дегтем. Джованни вдыхал этот запах, уткнувшись ей в плечо и слушая восторженные всхлипы. Ее ногти оставили десять коротких кровавых полос на спине Джованни, когда Адаль выкрикнула его имя и замерла.
Он чуть приподнялся на руках, застонал, врываясь в ее тело — такое опасное в бою и покорное сейчас, здесь, в полутемной комнате. Остановился, сжал Адаль в объятиях, переживая почти болезненное блаженство и накатившее сразу после изнеможение…
Адаль тихонько сопела ему в плечо и молчала, пока он не скользнул губами вверх по ее шее, не отвел еще влажную после купания прядь, чтобы поцеловать мочку уха…
— Слезь.
— Тяжелый? — Джованни приподнялся, с сожалением разрывая близость, лег рядом.
— Помыться хочу. Или сам будешь на пятне спать.
От этих слов, как и от ее привычного равнодушия, стало горько. Он смотрел, как Адаль медленно встает — матово-белая кожа в сумерках чуть сияла, подобно жемчугу. В двадцать семь лет ее тело — тренированное тело ни разу не рожавшей женщины — по-прежнему притягивало взгляд. Маленькая аккуратная грудь, тонкая талия, округлые ягодицы и сильные ноги.
Нельзя требовать от людей того, чего они не в состоянии тебе дать.
Адаль — хороший, даже отличный напарник, молчаливый и надежный. Прекрасный лучник, умелый дознаватель и страстная любовница.
Ее ли вина, что она при этом не примерная супруга и никогда не стремилась ею стать?
— Вода грязная, — мягко заметил Джованни. — Мы же мылись.
Она сунула руку в бадью, скривилась:
— И остыла. Ну ладно.
Джованни наблюдал, как она, смочив тряпицу, вытирает бедра, и чувствовал опустошенность. Никогда, даже в минуты высшей близости, он не видел на лице Адаль такого яростного всепоглощающего экстаза, какой появлялся, стоило ей почуять очередного одержимого Хаосом ублюдка.
Ее ли вина, что убивать она любит больше, чем дарить ласки?
— Завтра куда? — напарница вернулась в постель. Позволила обнять себя без радости, но и без раздражения. Терпит. В благодарность за полученное удовольствие. Адаль ценила Джованни как хорошего любовника и старалась быть милой после соития.
Ее ли вина, что она может дать так мало?
— Роузхиллс.
— Что там?
Он пожал плечами:
— Не знаю. Считай это предчувствием.
Адаль кивнула. О чутье Джованни Вимано на Одержимых в Официи ходили легенды. Сама она не раз могла убедиться, что нюх безошибочно ведет напарника к сообществам истинных культистов.
— Долго ехать?
— Примерно шесть часов. Завтра полдня в дороге, — он прижался к ней сзади, повторяя изгибы ее тела своим. Поцеловал в плечо, снова втянув запах дегтя от влажных волос. Наверное, можно было повторить — Адаль редко отказывала в сексе, — но желания не было, только усталая горечь.
Все не так. Ему скоро тридцать два. Многие мужчины имеют к этому возрасту взрослых сыновей. А он обречен скитаться по свету, деля постель с женщиной, для которой мысль о детях отвратительна, а убийство желаннее самых жарких ласк. Которую сами дознаватели прозвали Гончей храма.
Она с гордостью носила это прозвище.
Адаль тоже одержимая. Охота на культистов — единственное, что способно прогнать скучающую гримасу с ее прекрасного всегда равнодушного лица.
Не проще ли все бросить? Сменить имя, обрить голову, подделать документы и осесть где-нибудь в деревеньке, выдав себя за священника. А там, глядишь, сыщется симпатичная девица на выданье.
Он знал, что не сделает этого. Не оставит ее одну против Хаоса. Иначе в следующей битве некому будет прикрыть спину Адаль, и случится беда.
— Тогда я спать, — она зевнула и задышала в его руках тихо и ровно. Джованни всегда завидовал ее умению засыпать и просыпаться мгновенно, в любой обстановке, словно по сигналу.
— Спи, — прошептал Джованни неслышно, одними губами, — горе мое.
Ей оставалось жить чуть менее суток.

Франческа 

Я прихожу в себя и оглядываюсь. Руки в запястьях и ноги у щиколоток стянуты кожаными ремнями и так затекли, что я почти не чувствую их. Болит затылок, в глазах темнеет и двоится, к горлу подкатывает тошнота. Растрясло в карете? Или все дело в питье, которым меня пичкали на протяжении всего пути? Стоило чуть вынырнуть из забытья, как перед глазами оказывалась темная бутыль, заполненная резко пахнущей жидкостью. Я не помню человека, который был рядом в карете. Только бутыль, руки — жесткие, с обгрызенными заусенцами — и приказ «Пей!».
Когда я пыталась сопротивляться, он открыл мне рот и влил питье насильно.
Разве можно вот так — взять, похитить человека посреди улицы?! Сунуть мешок на голову, затолкать в карету и увезти незнамо куда?!
Можно, как оказалось.
Зачем я здесь? Что им нужно?
Трудно думать, слишком болит голова. Я сижу, привалившись к замшелой громаде менгира. Впереди плоская, выложенная каменными плитами площадка. Сквозь стыки меж глыбами торчат пучки пожухлой травы. Менгиры очерчивают круг, обозначая границы святилища; их силуэты на фоне закатного неба величественны и печальны. В центре храма алтарный камень в тени раскидистого бука.
Поворачиваю голову — это несложное действие отзывается острой болью в висках. По всей площадке деловито снуют мужчины в лиловых балахонах. Что-то чертят на серых камнях, расставляют свечи и курильницы.
Струйки дыма тают в прозрачном воздухе, дурманный запах путает мысли, но порыв свежего ветра со стороны реки разгоняет его, и в моей голове немного проясняется.
«Святилища Хаоса — просто алтарь и восемь менгиров под открытым небом», — звучит в ушах голос Элвина.
Один из культистов отделяется от толпы, чтобы подойти ко мне.
Не с первого взгляда, но я вспоминаю это круглое и рябое словно блин лицо.
Дориан Таф. Маг, который обманул меня: обещал снять ошейник, а сам попытался черпать через него силу Элвина. Тогда я сумела справиться с ним и вынудила угрозами покинуть город.
Годы не пощадили Дориана. Он обрюзг еще больше, на лысине блестят капли пота, пухлые щеки сдулись и пошли морщинами, как пожухлый плод.
Маг склоняется и обдает меня гадким запахом изо рта. Он дышит тяжело, со свистом. И я понимаю, что он очень болен.
— Вы делаете огромную ошибку, Дориан. Разве прошлый опыт вас ничему не научил? — говорю я, как только он вынимает кляп у меня изо рта.
…превратиться в кошку… сбежать…
— Не вздумайте, леди! — отзывается Дориан так, словно подслушал мои мысли. — Да-да, не смейте. Вам не скрыться, мы поставили полог. Лучше дайте мне то, что я хочу. И я отпущу вас.
Он говорит «дайте», словно у меня есть возможность отказаться.
При звуках его голоса сами собой всплывают, казалось, давно забытые ощущения. Унизительная беспомощность и обжигающий поток чужой силы, прошивающий тело, как разряд молнии.
Он вытягивал силу через поцелуй. Это было гадко. Не хочу повторения!
Толпа культистов чуть расступается. Я вижу алтарь и обмираю от ужасающего предчувствия.
— Что вы собираетесь делать с этими детьми, Дориан?
Девочка. Совсем маленькая — лет девять или десять. По-детски округлое лицо, пухлые губы, вздернутый носик.
И два мальчика чуть постарше. Похожие почти как близнецы, они различаются только мастью. Один темненький, другой светло-русый. Оба с одинаковыми прическами: короткие волосы, тонкая косичка у правого виска. В мальчишеских лицах ощущается какая-то трудноуловимая неправильность. Лишь со второго взгляда я понимаю, что оба — чистокровные фэйри.
— Так надо, леди.
Приносить в жертву детей? Какими бы выродками ни были культисты, не станут же они…
Достаточно одного взгляда на сосредоточенное лицо Дориана Тафа, чтобы понять: еще как станут.
Он ставит рядом курильницу, и дым окутывает меня, заволакивая мысли темным пологом. Мир плывет перед глазами, по телу разливается тяжкая усталость. Безмолвным зрителем я слежу за тем, как с одного из мальчишек срывают одежду, чтобы швырнуть на алтарь.
…Все как в тумане, и нет возможности прервать затянувшийся кошмар. Согласное пение на неизвестном языке, тоненькие всхлипы девочки рядом, ее голос «Пожалуйста, не трогайте Терри» и полные ужаса глаза второго мальчишки.
— В этот раз все будет долго, леди. Готовьтесь, — с этими словами Дориан опускается рядом. Я знаю, что последует дальше, поэтому, содрогаясь от отвращения, пытаюсь отвернуться, но руки связаны, и тело едва слушается приказов. Узловатые пальцы больно хватают за подбородок. Вторая его рука с силой вцепляется в волосы — не вырвешься. Запах изъеденного болезнью старческого тела, прикосновение слюнявых губ.
…Это длится и длится. Сила Элвина — обжигающая, яркая — проходит сквозь мое тело.
В этот раз поток не такой мощный, а может, я притерпелась, свыклась с ее присутствием рядом за годы в ошейнике. Сила не оглушает, она даже почти не ранит. Ее присутствие изгоняет тяжкий дурман, подобно порыву яростного ветра. Мои глаза широко раскрыты, я в сознании и вижу, как культист у алтаря рисует кровавые узоры по телу мальчишки-фэйри. Воздух рядом полыхает всеми оттенками шафрана и бирюзы, удерживая девочку в сияющем куполе.
Хвала богам, Дориан не пытается засунуть мне в рот язык. И без того мерзко. Чужие пальцы все так же безжалостно и больно стискивают волосы. Тщетно я пытаюсь вырваться или отвернуться.
Связанные руки случайно касаются рукояти кинжала на поясе мага. Безмолвная сила, заключенная в обтянутой кожей стали, враз успокаивает. Я больше не дергаюсь, замираю. Противно, но надо потерпеть. Совсем немного…
Дориан чуть ослабляет хватку, не замечая, как мои ладони сжимаются на рукояти. Короткий рывок назад, и, прежде чем маг успевает что-то понять, я вонзаю кинжал ему в живот.
Он всхлипывает, в широко раскрытых выпуклых глазах — удивление и обида. Купол рядом лопается, обдавая волной жара.
Крик «Терри-и-и!» еще звенит в воздухе, когда смерть спускается в долину на огненных крыльях.

Джованни 

— Начинают, — отметила Адаль и потянулась к луку.
— Погоди! — он приник к зрительной трубке, снова пытаясь рассмотреть, что происходит на вершине соседнего холма. — Что за обряд? Никогда раньше такого не встречал.
— Я тоже.
В исцарапанном мутном стекле отобразилось детское личико: распущенные рыжие волосы, курносый нос в россыпи конопушек.
— Дети… откуда там дети?
— Какая разница, — Адаль пожала плечами. — Жертвы. Или новички. Я сниму вон ту, в синем платье.
Джованни проследил за ее пальцем. Сидящая женская фигура на острие главного луча невольно притягивала взгляд. Он снова взялся за зрительную трубку.
Дорогое и изысканное платье из бархата, каштановые волосы волной укрывают спину. Почему она сидит, если остальные культисты стоят?
Сидит на земле в таком платье?
Как раз в этот момент женщина обернулась, и он увидел ее лицо так ясно, как если бы она стояла совсем близко… Увидел и похолодел.
Это не могло быть.
Но было.
Адаль резким движением натянула лук — еще мгновение, и хищная стрела сорвется вниз, навстречу невозможному мороку из прошлого. Стрелы Адаль не знают промаха, и эта пронзит спину, войдет в сердце…
— Нет! — он в последний момент успел толкнуть ее под локоть. Лук дернулся, стрела ушла вверх по высокой дуге и воткнулась в землю всего в десятке шагов от них.
— Ты что творишь?! Совсем сдурел?!
— Прости! Подожди! Не надо, не стреляй! — он вцепился в лук, не давая ей натянуть тетиву повторно. — Там моя сестра!
— У дознавателя нет иной семьи, кроме Храма, — отчеканила Адаль одно из положений кодекса.
— Знаю. Но давай сначала разберемся…
— Если твоя правая рука соблазняет тебя, отруби руку.
— Да погоди ты! Адаль, пожалуйста, не надо, — лихорадочно шептал он, наблюдая, как ее глаза затягивает знакомая пленка безумия, как застывает лицо в неподвижной и одержимой гримасе.
Когда-то эта одержимая ненависть к Хаосу казалась Джованни даже привлекательной.
Он все же вырвал, выломал лук из сжатых пальцев. Отшвырнул оружие в сторону, схватил напарницу за плечи, потряс, влепил пощечину. От души влепил, в полную силу.
— Адаль! Слушай! Я знаю Франческу, она не могла на такое согласиться по доброй воле. — Он повторял это снова и снова — громким шепотом, кричать так близко от культистов было опасно. — Пожалуйста! Ради меня! Дай ей шанс.
Почти сработало. Почти. На лице Гончей храма мелькнула тень сомнения, почти ушла гримаса одержимости, уступив место живому человеческому лицу. Но в тот момент, как назло, порыв ветра донес обрывки гимна и ненавистный с детства запах.
— Твоя рука соблазняет тебя, мой брат. Я отрублю ее.
То, что было дальше, Джованни запомнил урывками. Удары. Боль. Сияющие восторгом и яростью боя синие глаза.
…Он не хотел делать больно своей Адаль. Поначалу пытался лишь блокировать и сдерживать удары, надеялся поймать ее в захват или оглушить. Все изменилось, когда она достала кинжал…
…Время растянулось. Стало липким и тягучим, как смола. Ушли мысли, ушли страсти. Мир сузился до блестящего на солнце лезвия. Оно порхало в воздухе серебристой рыбкой, прекрасной и смертоносной. И нужно было отступать, уворачиваться и снова отступать…
Казалось, прошло несколько часов игры в салки со смертью, когда Адаль чуть замешкалась, когда сделала первую ошибку. И он ухватил напарницу за запястье, вывернул, принуждая бросить кинжал, а она пнула его в колено.
Он не знал, что все так закончится, когда дернул ее на себя, когда они покатились, сцепившись, по склону вниз. Судьба занесла свой меч, а Джованни — глупец — еще думал, что все можно исправить. Только сперва надо остановить Адаль и объяснить ей…
Мертвецам бесполезно объяснять. У мертвецов бесполезно просить прощения.
Адаль остановилась, налетев виском на камень. Гримаса безумия сползла с ее лица, враз ставшего удивленным и немного обиженным.
— Джанни? — шевельнулись губы. И замерли.
Он сразу понял, что случилось, но не смог поверить. Тряс, звал ее прерывающимся от слез шепотом, осматривал рану, чувствуя, как по лицу течет и течет вода. Адаль молчала.
Потом он сидел, баюкая ее на руках, как ребенка. Пока из-за холма не донеслись крики ужаса. Тогда Джованни встал и пошел им навстречу.
Умирать, как он тогда думал.

Франческа 

Тишина. Безмолвие пожарища. Смрад поля боя, усеянного трупами. Они не отзываются во мне ничем.
Пустота. Пустота вовне, пустота внутри, холодное безмолвие заснеженной пустыни. Ни мыслей, ни эмоций, ничего, кроме молчания. Руки все так же сжимают рукоять, пальцы свело до боли. Кровь застывает, стягивая кожу пленкой. Тщетно я пытаюсь разжать хватку — кажется, что кинжал врос в плоть.
Только что по площадке плясал черный свистящий ветер в просветах лиловых искр и молний. Вминал, уродовал тела культистов. Облизывал пространство рядом, всякий раз проходя в волоске от меня. Я кожей чувствовала его убийственное дыхание и знала каким-то неведомым, но безошибочным, пришедшим извне знанием: его прикосновения — не смерть, но участь стократ более зловещая. Земля, камень и, кажется, сама реальность плавились от прикосновений смерча, превращаясь в нечто невообразимое.
Это было ужасно. Отвратительно, жутко, чудовищно.
Но я не боялась. Не осталось сил бояться, желать или даже думать.
Все было… слишком. Больше, чем способен вместить человек.
Когда ветер ушел — шагнул за пределы менгиров, отправился гулять по долине, бросив пожеванные, искореженные останки бытия, — остались только я и молчание.
Мой взгляд падает на девочку рядом. Она без сознания, но выглядит невредимой.
И такой беспомощной.
Мысль о ней враз придает силы. Я вспоминаю про кинжал.
Кинжал — это свобода.
Расцепить пальцы удается не с первого раза. Зажав рукоять коленями, я перепиливаю путы на руках, разрезаю ремни на ногах и ползу к ребенку на четвереньках — вставать нет сил.
Ее лицо белее листа бумаги, и она дышит нервно и часто, но жива — хвала богам, жива. И невредима.
Я кладу ее голову себе на колени, обнимаю малышку за худенькие плечи и шепчу успокаивающую ласковую бессмыслицу. Не для нее — она без сознания и не может слышать. Но звук собственного дрожащего голоса успокаивает.
Мне не унести ее отсюда в одиночку.
— Проснись, — в отчаянии прошу я прерывающимся от слез голосом. — Пожалуйста, маленькая! Мне не справиться одной.
Был бы здесь Элвин…
Эта мысль отзывается привычным приступом тоски. Потому что Элвина нет. Уже десять лет, как его нет рядом. Я сама прогнала его и десять лет не знаю, где он, что с ним и вернется ли.
Словно услышав мои мысли, ребенок распахивает глаза. Из глазниц на меня смотрит лиловый сумрак.
— Твой лорд сам вписал себя кровью в книгу Судеб, — пусть губы девочки почти не шевелятся, звук разносится над площадкой храма, набатом звенит в пустых сумрачных небесах. — Предназначение призовет его, но это будет еще не скоро. Сейчас он слишком далеко ушел и не может вернуться сам. Если и вправду любишь своего Стража — стань ему якорем. Я помогу.
— О чем ты, милая… — я осекаюсь, понимая, как нелепо звучат мои слова в адрес этой… этого…
Лиловая тьма в ее глазах смотрит всезнающе и равнодушно, и меня пронзает странное ощущение, что существо в моих объятиях только притворяется человеческим ребенком. Сила, которая говорит ее устами, не кажется злой, только безгранично чуждой своим пугающим могуществом.
— Ушедшего в безвременье не нагнать, но Страж предназначен мне, в моих силах позвать его. Он сможет найти дорогу сквозь любые туманы и всегда будет возвращаться, — продолжает она. — В уплату ты дашь клятву молчания и никому никогда не расскажешь о том, что видела в этот день.
Этот разговор — безумие. Все вокруг — безумие, тяжкий сон, бред, порождение больного разума.
— Хорошо, — соглашаюсь я, потому что нет сил спорить. Покорно повторяю за ней слова клятвы. И добавляю, робко: — Ты знаешь, как нам выбраться отсюда?
— Дождись брата, — ее глаза закрываются, и на руках моих снова лежит невинное дитя. Тяжко дышит, ворочается, как ребенок, которому снится дурной сон. Грязные потеки от слез на конопатых щечках, обиженно надутые губы.
Я сижу над ней и стерегу ее покой.

* * *

Когда на холм поднимается Джованни, я не удивляюсь. Я не удивляюсь больше ничему. Встреча после десятилетней разлуки буднична, словно мы расстались час назад.
Магия ошейника защитила меня от неумолимого времени. Меня, но не брата. Он стал мужчиной — невысоким, крепким, полным опасной силы.
Я жду расспросов, презрения, обвинений во лжи и в пособничестве культистам, но Джованни верит моему рассказу сразу, избавляя от необходимости кричать и доказывать.
— Инферно потухло, — голос брата звучит глухо, а лицо бледно. Не будь я так измучена, я бы засыпала его сотней вопросов, выясняя, что с ним случилось и как он здесь оказался. — Надо уходить, Фран.
Он наклоняется и бережно берет девочку на руки. Та доверчиво кладет рыжую головку на плечо и всхлипывает. По губам брата плывет нежная улыбка, которая удивительно его красит.
— Культисты сделали с ней что-то, — пытаюсь я предупредить его вопреки данной клятве. — Она… странная, Джанни. Не в себе. И я боюсь, что они могут попытаться снова…
И почти отшатываюсь — такая ясная, яростная сила вспыхивает в его глазах.
— Пусть попробуют, — его слова звучат не как угроза, но как клятва.

Джованни 

Когда-то бесконечно давно, несколько жизней назад, в Ува Виоло на карнавал приехала гадалка. И маленький Джованни, замирая от ужаса и восторга, заглянул в ее шатер. Во вспотевшей ладони он сжимал горсть медяков, выданных матерью на праздник.
Гадалка денег в руки не взяла. Кивнула небрежно на разложенный цветастый платок — туда сыпь. И разложила засаленные, с обкусанными углами карты.
До сих пор Джованни помнил ее руки цвета темной глины, с кривыми желтыми ногтями, порхающие над выцветшими прямоугольниками. В шатре было душно, свечи воняли прогорклым жиром. В их дрожащем свете казалось, что фигурки на картах двигаются. Лилось вино из кубков, танцевали девы, умирал пронзенный десятком мечей рыцарь, чуть раскачивался подвешенный за ногу юноша, разили молнии в небесах, и летели вниз с башни тела обреченных воинов.
Гадалка нагадала странное. Не счастье-удачу и не беды-горести, от которых она одна только и может спасти — ай, позолоти ручку, яхонтовый, расскажу как. Нет. Женщина долго вглядывалась в картинки, щурила чуть раскосые глаза, а потом пообещала Джованни четыре жизни и четыре смерти.
Сейчас Джованни озолотил бы гадалку. Тогда он почувствовал себя обманутым.
Бастард. Наследник герцогства. Беглец, ставший дознавателем Храма.
Три жизни. И три смерти.
Дознаватель погиб в холмах Роузхиллс вместе с Адаль. Вместо него появился патер Джованни Вимано. Тот самый, который нашел в роще потерявшую сознание дочь графа и принес ее домой.
Войти в доверие к няньке, а потом и к Ванессе оказалось несложным. Строго говоря, он и не был самозванцем. Любой дознаватель — элитный воин в божественном войске.
Графство Сэнтшим — мирное местечко. Арендаторы, лесорубы, вилланы, вольные йомены. Джованни научился жить бедами и заботами этих людей. Принимал исповеди, проводил службы в храме — благо подготовка дознавателя включала доскональное знание молитв и обрядов. Выступал судьей в несложных бытовых спорах, мирил супругов, был благодарным и сочувствующим слушателем излияний графини.
Все ради Элисон.
Была надежда, что со временем действие обряда ослабнет, а то и вовсе сойдет на нет.
Не ослабло. Что бы ни сделали культисты тогда с девочкой, оно продолжало жить в Элисон. Джованни знал, чувствовал темную ауру, словно плащом укрывавшую малышку. Иногда ему снились кошмары — уродливая, бесформенная тень прорастала сквозь тело ребенка, выпрастывая на все стороны света гигантские черные щупальца, чтобы охватить мир. Он просыпался в холодном поту и долго лежал, слушая, как шумит за окном унылый альбский дождь или поет метель.
Насколько проще все было бы, будь девочка злой, избалованной или жестокой. Но Элисон была добра, бесхитростна и очень наивна. Какое бы зло с ней ни сотворили культисты, они не смогли сделать главного — отравить ее душу.
Джованни знал, в чем его долг дознавателя. Уничтожить зло вместе с его носителем.
И знал, что не сможет сделать этого.
Снова предатель. Уже окончательно, без шансов на искупление.
Но так было правильно.
Он смотрел на Элисон и видел себя. Не себя нынешнего — сильного, уважаемого, — но того семилетнего Джованни, которого мать впервые приобщила к обрядам Хаоса, тем самым определив его путь.
Тогда, в холмах Роузхиллс, случайно оброненная Франческой фраза подарила Джованни новый смысл жизни.
Спасти. Помочь. Оградить.
Девочка не была повинна в том, что с ней сделали. Чего стоит вся вера Храма, все идеалы дознавателей, если ради них надо убивать и мучить невинных?
Джованни стал духовником Элисон. Учил смирять темные порывы души, приобщая к основам яростной аскезы, в которой закаляли волю дознаватели. Стыдил, когда она давала волю порывам, требовал сдерживать живущую внутри хищную тварь. Отказ от страстей тяжек для ребенка, но Элисон старалась. И у нее получалось.
Немного беспокоили приступы падучей и участившиеся провалы в памяти, но они казались невысокой платой за сохранение души малышки в чистоте. Порой он наивно мечтал, что однажды сумеет полностью избавить Элисон от чудовищной тени, следующей за ней по пятам.
До последнего мгновения своей четвертой жизни Джованни Вимано так и не узнал, как сильно он ошибался.

Глава 15. Навстречу кошмарам

Элисон 

…она настигает. Справа. Слева. Отовсюду. Она здесь. Везде. Во мне. 
…а я в ней. 
Не оборачиваться! Только не обернуться!
Тропка вдоль реки. Кусты шиповника. Вперед, не смотреть по сторонам, только не смотреть. Только на шиповник, везде шиповник, куда ни глянь…
Вверх. Уводит вверх тропка. Обманула. Не надо вверх. Не надо туда, совсем не надо, там плохое. Страшное.
Было?
Есть?
Под ногами камушки, мелкие. И шиповник, везде шиповник. Дикая роза — так его зовут.
Розы. Холмы и розы. Страшно!
Камень серый. И черный. И бук. Здесь был бук раньше, теперь нет, обугленная головешка. Пахнет кровью, пахнет гарью. Небо падало на землю, сейчас не падает. На месте. Над головой. Высоко.
Сидит на алтаре. Болтает ногами, во рту соломинка, в волосах сухие листья.
— Элли?! 
— Терри, спаси меня! 
— От кого? 
— От нее. 
Смеется. Заливисто. Как ребенок.
— Вам совсем не это нужно, принцесса. 
— Терри, пожалуйста! Я боюсь. 
Встает. Соскальзывает вниз с камня.
— Нельзя всю жизнь бояться и бегать. Тебе придется встретить ее однажды. 
— Я не могу… 
Шаги за спиной.
…она здесь, сзади, не уйти, не скрыться, беги не беги, настигает, дышит в спину, голодно, зло, всегда рядом, она во мне, я в ней… 
— Не можешь? Тогда беги, Элли. 
Бегу.
Вниз с холма. Река черней смолы. Трава шевелится, шиповник растопырил пальцы.
Рэндольф с мечом в руке.
— Терри мертв, Элисон. 
— Нет! 
— Мне тоже придется уйти. Судьбы не изменить. Мы несвободны, такова наша природа. 
— Не оставляй меня! 
— Я должен. 
Торопливый поцелуй. Горечь на губах. Шаги за спиной.
— Беги, Элисон! Не оборачивайся. 
Свист мечей. Там остался Рэндольф. Навсегда.
Грязь, везде грязь, осенняя распутица. По колено грязи. Вязнут ноги. Тяжело бежать. В боку колет.
Темно. Уже темно. Так быстро? Небо зажигает бледные звезды. Ни Терри, ни Рэндольфа. Опять бежать?!
Не хочу!
Менгиры вырастают. Из земли встают. Окружают. Справа. Слева. За спиной. Впереди.
Алтарь. Тот же самый? Другой? Полотно в прорехах. Ходит бердо. Крутятся шестеренки. Голодно лязгают рычаги.
Беги — не беги. Не сбежала.
…рядом с машиной, спиной ко мне, в сером плаще… сама серая, как тень… черный провал под капюшоном — хорошо. Только не лицо, не смотреть ей в лицо, не видеть… 
Или все.
Конец.
Навсегда.
Подходит ближе. Поднимает руки, чтобы развязать плащ.
Мелькает рыжий локон…

Я очнулась на кровати в той же комнате. Все тело болело, как не раз случалось после очень сильных приступов, но в памяти зиял черный провал.
Все, что я сумела запомнить, — страх загнанной жертвы. Как во снах, когда по пятам кто-то гонится, преследует, дышит в спину могильным холодом. Руки и ноги наливаются неподъемной тяжестью, воздух становится липким, как патока, а преследователь все ближе, ближе…
Я не успевала встретиться с ним. Всегда просыпалась раньше. Съеживалась, пряталась под одеяло, следя, чтобы даже краешек ночной рубашки не выглядывал. Ну и что, что жарко. Жару можно потерпеть. А в тенях прячутся чудовища…
Вот и сейчас я ощущала лишь облегчение. Как зайчонок, сбежавший от охотника. И все. Пустота.
Так нечестно! Я почувствовала себя обворованной. Пусть новое знание, которое дарили приступы, часто было в тягость, лишиться его оказалось обидным.
Одежда оставалась нетронутой, и я не нашла никаких признаков того, что Блудсворд продолжил свое отвратительное занятие после того, как начался приступ.
Тяжело стучала кровь в висках, как бывает с похмелья. Я попробовала встать и застонала. Мышцы свело в судороге.
— А, очнулась, спящая красотка, — Блудсворд подошел неслышно. — Я уже начал подумывать о вызове доктора. На вот, выпей вина.
Он протянул кубок. Я хотела отказаться, но побоялась, что тогда он вольет его в меня силой. Под напускной благожелательностью горбуна тлел гнев. Я уже чем-то нарушила его планы. Знать бы чем.
Поэтому я сделала глоток. Вино было вкусным.
— Снова тебя недооценил, — продолжил мой мучитель. — Удивительный механизм эти приступы. Простой, но столь эффективный. Ты крепкий орешек, Элисон. Мне нужно время на подготовку, следующая попытка должна быть более успешной.
— Что вам от меня нужно? Зачем я вам?
Он зловеще ухмыльнулся.
— Это было бы непредусмотрительно: избавить тебя от терзаний и пытки неизвестностью, моя испуганная Элисон. Патер Вимано проделал хорошую работу, но, к счастью, у тебя пылкое воображение.
Скрипнула дверь. Сквозь комнату к нам медленно прохромал низкорослый юноша в простой черной одежде. В его фигуре ощущалась какая-то неуловимая неправильность, но прежде, чем я успела об этом как следует подумать, незнакомец дошел до нас и поклонился Блудсворду.
— Вы звали, мастер, — спросил он высоким и нежным голосом.
— Да, Кьяра. У нас новая пташка. Выдели ей лучшую клетку, чтобы никто не посмел обвинить меня в негостеприимстве по отношению к графской дочери.
Только тут я поняла, что юноша вовсе не был юношей. И поняла, как смешна была вспыхнувшая надежда на его помощь.
На прощание Блудсворд зловеще улыбнулся:
— Подумай о своем страшном будущем, пока будешь сидеть и ждать своей участи, моя нежная Элисон. Хорошенько подумай.

* * *

Стоило мне дернуться, как горло обожгла резкая боль. Я споткнулась на ровном месте, остановилась, чувствуя, что задыхаюсь. Руки сами собой потянулись к шее в бесполезной попытке хоть немного ослабить объятия удавки.
— Я хромаю, но от меня не убежать, — равнодушно сообщила женщина за спиной.
Кьяра Шелковые пальчики — это имя называл Кенрик Мори, когда говорил о женщине, которая принесла вещи стряпчего на продажу.
— Не буду, — прохрипела я. — Пустите.
Она помедлила еще несколько мгновений. Я тщетно разевала рот. В глазах потемнело, в ушах застучали гулкие барабаны, пальцы бесполезно скользили по веревке, царапали ногтями горящую кожу…
Я уже поверила, что она удушит меня, когда Кьяра ослабила удавку. Она смотрела, как я кашляю, жадно глотая воздух, как растираю шею. Там, где впивалась веревка, кожа была содрана и саднила.
Я взглянула на женщину. И поняла: такую упрашивай, не упрашивай — все равно. Не будет она меня слушать.
Ростом она была чуть выше меня. И вряд ли сильно старше. Смуглая, черноглазая, гордый нос с горбинкой, темные кудри коротко острижены на мужской манер. Будь на ней платье и парик, Кьяру любой назвал бы красавицей.
Если б не шрамы.
Четыре уродливые линии спускались по гладкой щеке. Еще один змеился по шее, уходил под одежду.
Когда Кьяра повела плечами и бросила короткое «Пошли», я подумала, у нее и по телу должны быть шрамы. Не зря же одно плечо выше другого торчит и вся фигура скособоченная. И на левой руке только три целых пальца, а два — обкусанные культяпки.
— Куда вы меня ведете? — от удавки голос был хриплый. И слова царапали горло, как колючие репьи.
— В подвал.
Мы подошли к лестнице.
— А что со мной будет?
Она кивнула, показывая, что надо спускаться. Я не стала упрямиться — горло болело ужасно, а Кьяра все так же держала удавку наготове и смотрела на меня выжидающе.
— Вы меня убьете, да?
— Это решать мастеру.
— Почему ты ему помогаешь?! — продолжала я допытываться, пока мы спускались по лестнице, сначала на первый этаж, а потом и в подвал. — Я тебе что-то сделала? Или моя семья?
— Нет, — она даже остановилась.
— Тогда почему ты ему служишь?
Показалось — на лице ее мелькнула неуверенность, а потом Кьяра оскалилась:
— Не твое дело. Заткнись и спускайся.
Она сказала это вроде бы сердито. Но так сердятся, когда не хотят слышать правду.
Эта лестница была как дорога на эшафот. Казалось, стоит дойти — и все. Уже не вырваться отсюда никогда. И я мысленно порадовалась, что Кьяра хромает.
— Меня Элисон зовут, — сообщила я, спустившись еще на две ступеньки. — А тебя Кьяра, правильно?
Она что-то буркнула, а потом лестница кончилась. Женщина зажгла лампу и кивнула мне на обитую железом дверь:
— Открывай.
В подвале дома Блудсворда не пахло копченостями. Не висели связки лука и аппетитные колбасы. Только в углу стояло несколько бочонков с вином.
Кьяра завела меня в крохотную каморку. В ней было грязно и пусто. Кучка гнилой соломы на полу и паутина в углу, как грязная тряпка. Из другого угла несло застарелым запахом нечистот. Так, что сразу ясно становилось: я тут не первая пленница.
Дверь хлопнула, и навалилась сырая вонючая темнота. Свет от лампы почти не пробивался через зарешеченное оконце.
— Когда ты вернешься?! — попыталась я в последний раз.
— Это решать Мастеру.
Я стояла у двери, вслушиваясь в шарканье ее шагов. Потом грохнула внешняя дверь. Стало совсем темно. И очень, очень страшно.

* * *

Где-то капала вода. У меня болели спина и ноги, но я никак не могла превозмочь брезгливость и сесть на пол. Или на тюк соломы, который я видела, пока Кьяра не забрала свет.
Наверное, это было очень глупо, но я была уверена: в соломе живут крысы. И одна из них непременно меня укусит, стоит только сесть.
Про пауков и блох я уже не думала. Подумаешь, пауки и блохи, когда рядом крыса. Даже ужас перед дальнейшей участью, которую приготовил мне жуткий граф, как-то поблек. Я вслушивалась, и все казалось: вот она, рядом. Шуршит в соломе.
Говорить по-прежнему было больно, но я говорила. Тишина в этом месте пахла могилой, в ней, как крыса в соломе, пряталось что-то противоестественное, поэтому я болтала, хуже чем Китти с кавалерами на балу. Представляла, что рядом Терри, что он мне отвечает. Просила у него прощения за свое самоуправство, обещала всегда быть послушной и не делать больше глупостей.
Наверное, не будь Рэндольфа, я бы и вправду обезумела от страха, как того хотел Блудсворд. Но я помнила про воина-фэйри. И знала: он вернется вечером, придет ко мне. Потому что он приходил ко мне каждый вечер все эти две недели. Просто поболтать, хотя «поболтать» — неправильное слово, когда речь заходит о Рэндольфе, ему больше подходит «помолчать». Болтали мы с Терри, а Рэндольф слушал. Улыбался очень хорошей теплой улыбкой и иногда вставлял одно или два слова. И снова замолкал.
Я обычно сама стараюсь слушать, потому что стесняюсь болтать лишнего. Все кажется, что я ляпаю какие-то глупости, что вот-вот окружающие покрутят пальцем у виска и отвернутся. А Рэндольфа не стеснялась. Совершенно. Мне с ним было легко и хорошо, пусть и молчун. Я как-то сразу поверила, что Рэндольф добрый. И никогда меня не обидит, не станет смеяться. А молчит не потому, что угрюмый. Просто не любит говорить.
Рэндольф не найдет меня в убежище. Только кольцо. И Терри расскажет ему, что я ушла одна к Блудсворду. Тогда Рэндольф придет за мной. И убьет Блудсворда. И все будет хорошо.
Вспомнив сгоревшую в камине шкатулку с завещанием, я зашмыгала носом, кляня собственную глупость.
Все потеряно. Неужели и правда судьба?

Франческа 

Шаг. Еще шаг. Это не больно. И почти не страшно.
…Дойти до дерева. Только взглянуть на него. Вспомнить еще раз, как умирал мальчишка-фэйри и небо падало в долину.
Кустарник шиповника щерится аспидно-черными шипами. Острые, они поблескивают в сумерках. Алые цветы раскрываются, чтобы взглянуть на меня человеческими глазами.
Бежать! Бежать, пока не поздно. Пока выход рядом и можно вернуться в два прыжка…
Тропа ведет дальше, вглубь. Вдоль русла Саворна, залитого черной жижей. Река подрагивает, вздыхает, чуть плещется — ластится, оставляя на камнях маслянистые темные пятна. От нее тянет мертвенным холодом.
…А снега здесь нет. Совсем. И белесая трава по обочине, похожая на грязную кудель, шевелится, хоть и безветренно.
Тихий шепот, как шелест листвы в кронах. Далекий детский смех обрывается в тревожную тишину сродни той, что наполняет долину на человеческой половине мира.
Как в дурном сне, нет возможности отступить. Неведомая сила ведет меня — мягко, но непреклонно. И где-то в глубинах души визжит от ужаса и колотит в стеклянную стену та, другая Франческа. Умная. Хладнокровная. Привыкшая знать наперед, что будет завтра в ее жизни.
Она хочет вернуться домой. К старой башне. Книжным шкафам в обшитом деревянными панелями кабинете. Приемам княгини, лицемерным улыбкам фэйри. Мохнатым брауни, за которыми нужен присмотр. К дому, которому нужна хозяйка.
…К мужчине с сильными руками, глазами цвета весеннего неба и мальчишеской улыбкой.
Я почти прохожу мимо. Уже миновав его, оборачиваюсь. Сплетенные ветви кустарника складываются в человеческое лицо. Но вздрагиваю я не поэтому.
А потому что узнаю его.
Пухлые губы сложены в чуть виноватую улыбку. Наивно распахнутые глаза, чуть вздернутый нос, мягкий овал лица. Женщина? Ребенок?
Следующий портрет нарисован на скале узорами трещин. Обнаженная, она улыбается смущенно и призывно. И дальше…
За каждым поворотом, из каждого камня она смотрит на меня — соблазнительницей и мечтательницей, хищницей и жертвой. Смеющаяся и заплаканная, испуганная и торжествующая. Словно в долине поселился безумный художник, смысл жизни которого — писать лик Элисон Майтлтон. Потеками грязи на камне, россыпью гальки на песке, узором на коре дерева.
Полный тяжкой муки стон рушит пугающую магию. Трещины снова просто трещины, галька — всего лишь галька.
Внутренний голос снова ругается и воет в бессмысленных попытках уберечь меня от глупости, когда я схожу с тропы. Ветви кустарника — кривые, колючие — расходятся в стороны, пуская меня на поляну.
От открывшегося зрелища к горлу подкатывает тошнота.
Человек и растение. Руки перетекают в ветви, торс врастает в ствол, похожий на дряблое старческое тело. Под изъеденной коростой и лишаем кожей синеют распухшие вены. По телу-дереву снуют жучки и мелкие личинки. Глаза прикрыты, лицо искажено в неизбывной муке.
Мое появление вспугивает птицу. Уродливая птаха, равно похожая на грача и стервятника, вспархивает с его плеча. Мерзко вереща, делает круг в воздухе и, испражнившись на почти лишенный волос череп, улетает прочь.
Существо на поляне снова стонет, открывает карие, чуть навыкате глаза. И я не могу удержаться от крика ужаса.
— Леди, — его голос подобен скрипу дерева в бурю. — Вы пришли снова убить меня? Да-да, убейте меня.
— Дориан?! — я не слышу своего голоса. Губы бесполезно шевелятся, а звука нет. И нет сил оторвать взгляд от кровавой раны от птичьего клюва чуть ниже ключицы. По всему телу мага виднеется множество подобных отметин — от едва зарубцевавшихся, покрытых влажной корочкой до давнишних белых шрамов.
В каких бы преступлениях ни был виновен этот несчастный, он не заслуживает такого. Никто в мире не заслуживает такого!
— Сколько времени прошло, леди?
— Десять лет, — отвечаю я против своей воли.
Перед лицом его страданий все мои заботы кажутся ничтожными. Но я не могу не задать вопрос, который терзал меня так долго!
— Зачем вы сделали это, Дориан?
Я не уточняю, что «это», но бывший маг и так понимает меня. Его смех — как треск сучьев под ногами:
— Мы хотели бессмертия. Да-да, мы получили его, — зрачки дерева-Дориана выписывают безумные восьмерки в глазницах. — Не надо будить Хозяйку, — доверительно сообщает он мне. — Нет-нет, не надо! Она не хочет просыпаться. Она отдала нас ему, нас всех. И он сказал, мы заплатим.
— Кому «ему»? Кто он, Дориан?
Маг не слышит. Скалится и бормочет себе под нос:
— Мы заплатим. Будем платить до-о-олго-до-о-олго, — он снова смеется. — Думаете, я безумен, леди? Да, я безумен. Я само безумие. Здесь все — безумие, — смех переходит в рыдание. — Убейте меня, леди. Пожалуйста!
— Как?! — беспомощно спрашиваю я.
Ответом на вопрос руки сами тянутся к затылку. Туда, где тяжелый узел волос сдерживает ажурная раковина заколки, закрепленная длинной и тонкой шпилькой.
«Не повторяйте моих ошибок, сеньорита. Всегда носите с собой кинжал», — сказал Элвин, когда дарил ее.
Я сжимаю тонкое тело шпильки, высвобождая из тела костяного чехла. Четыре дюйма бритвенно-острой стали. Волосы плащом падают за спину.
Кровь из перерезанного горла брызжет в лицо, на платье…
Дориан хрипит, его глаза стекленеют. «Спа…» — беззвучно шепчут губы, прежде чем застыть в благодарственной улыбке.
Я убила его. Снова.
Молю вас, о боги, даже если вы уже ушли и не внимаете просьбам смертных, сделайте так, чтобы мне не пришлось делать это в третий раз.
Слезы текут сами, против воли. Я утираю их, размазывая чужую кровь по лицу.
Вернуться? Сбежать отсюда? Из Роузхиллс, из Сэнтшима, домой, в Рондомион! Обнять Элвина, уткнуться ему в плечо, разрыдаться. А он поцелует меня в макушку и скажет: «Сеньорита, хватит разводить сырость. Еще немного, и мы утонем».
Шмыгая носом, бреду к тропинке. В спину несется пронзительный визг. Стая птиц, предвкушая пиршество, делает над трупом Дориана почетный круг и падает вниз, облепляя тело-дерево густой шевелящейся массой.
Дальнейшая дорога — как в тумане. Растения и твари — пугающие, непристойные, омерзительные. И одинаково равнодушные к моему присутствию. Словно ведущая меня по этому пути неведомая сила повелела им ослепнуть.
Даже не замедлив шаг, я миную огромную клетку с заключенной внутри статуей фэйри. Лицо изваяния смутно знакомо, но я забыла, как это — рассуждать и думать.
Тропка ведет вверх и обрывается у вымощенной каменными плитами площадки. Восемь менгиров по сторонам света охраняют ее покой.
А в центре, оплетенный ветвями и мхом, увитый цветами, стоит алтарь.
Повинуясь приглашению, я вхожу на приготовленное ложе…

Глава 16. Черный ветер смерти

Элисон 

Не знаю, сколько времени прошло. Наверное, много. Я безумно хотела пить. Ноги болели так, что я плюнула и села на солому. Пусть кусает. Но крыса, если она и вправду была, мною побрезговала.
Я уже начала думать, что граф про меня совсем забыл. Или что ему пришлось срочно уехать, а я так и умру тут от жажды, когда скрипнула подвальная дверь и до меня донесся голос Терранса:
— Темно. Нужен факел, Рэнди.
Сердце пропустило удар и заколотилось как бешеное. Я вскочила, подбежала к двери и замолотила в нее кулаками.
— Я тут! Он меня запер!
— Отойди в сторону, Элисон.
Дверь вылетела с одного удара. На пороге стоял Рэндольф — в плаще, доспехе, с мечом в одной руке и факелом в другой. Как герой! Как благородный рыцарь из романа! Непобедимый, суровый, молчаливый, самый-самый замечательный в мире. В этот миг я любила его больше всех на свете.
— Почему так долго? — спросила я. И зарыдала.
Не так-то много удовольствия в том, чтобы быть жертвой. И одно из них — возможность порыдать от души на груди спасителя. Но сделать этого мне не дали. Вместо того чтобы обнять и утешить, Рэндольф сунул мне факел и довольно резко дернул за руку к выходу. А высунувшийся из-за двери Терри выразительно повертел пальцем у виска:
— Элли, прекращай реветь. Надо еще уйти отсюда живыми. Саймон не сможет долго отвлекать хозяина. Переноси нас на Изнанку.
— Терри. О, Терри! Все пропало! Блудсворд сжег завещание! — пожаловалась я, привычно спускаясь на другой пласт реальности.
— Ну и гриск с ним… — он остановился. — А сжег как? Со шкатулкой?
— Да. На моих глазах кинул в камин. Моя семья погибла, Терри.
Терранс начал смеяться.
— Что, кинул в камин и там оставил? Слушай, Рэнди, давай забежим забрать подарочек для Элли.
— Мне это не нравится, — сообщил воин. — План был вытащить Элисон и уйти.
— Она будет плакать день и ночь, если уйдем без этой бумажки. Давай, это недолго! Все равно горбатый сейчас слишком занят с Саймоном.
Я захлопала глазами:
— Саймон… но как?
— Позже, — обрубил Рэндольф, приняв какое-то решение. — Где тот камин, Элисон?
— Оно же сгорело.
Терри фыркнул:
— Показывай дорогу!
На мое счастье, Изнанка дома везде, кроме покоев Блудсворда, была нормальной. Никаких смерчей. У двери в комнату графа я остановилась.
— Туда нельзя! Там… такое.
— Какое? — закатил глаза Терри. Во всем его тоне и позе читалось «Ну что еще за выкрутасы, Элли?».
Рэндольф не стал спрашивать. Просто открыл дверь.
— Действительно, нельзя, — констатировал он, оглядев гудящий черный столб.
Терри ругнулся. А сам мне запрещает!
— Почему инферно еще не разнесло Блудсворду весь дом? Мы чего-то не знаем?
Рэндольф пожал плечами и закрыл дверь.
— Инферно? Что это, Терри? — спросила я, перенося нас в человеческий мир.
— Воплощенный Хаос. И не спрашивай, что это значит. Просто запомни: тебе туда не надо, — мы вошли в комнату, и фэйри присвистнул. — Ого, алтарь смерти! Дознавателей на него нет!
— Время, — напомнил воин. — Где камин?
Мы подошли к огню. Вглядевшись в переплетение языков пламени, я с замиранием сердца увидела выступающий резной бок шкатулки. По виду совершенно целый. Рэндольф подцепил ее кочергой и вытащил из камина. Полированное дерево было прохладным на ощупь, на нем не осталось и следа пламени.
— Но почему? — потрясенно спросила я.
— Шкатулки работы де Ароччи не просто так столько стоят, принцесса. Их почти невозможно уничтожить. Давай, забирай ее, и пошли!
Я подхватила драгоценную ношу. Завещание отца! Свобода и безбедная жизнь для моих родных.
Мы почти успели выйти из комнаты.
— Куда-то торопитесь, драгоценные мои? Невежливо уходить из гостей не попрощавшись, — граф стоял, лениво облокотившись на дверной косяк. В руках он вертел тяжелый бронзовый шар размером с яблоко. — Элисон, не хочешь представить мне своего друга?
— Нет.
Я и моргнуть не успела, как Рэндольф оказался около Блудсворда. Слитная атака с двух рук была бы великолепна, не столкнись мечи с невидимым защитным полем. Короткий электрический разряд отбросил фэйри на пару ярдов от мага.
— Жаль. Люблю знать, что писать на могиле, — горбун огладил «яблоко». — А мне даже нравится, как все складывается. Устроим милый вечер на троих. Посмотрим, как ты отреагируешь, когда я начну отрезать кусочки от твоего приятеля.
С этими словами Блудсворд оторвался от дверного косяка и пошел прямо на меня. Он не торопился, уверенный, что я никуда не денусь. Рэндольф еще хватал ртом воздух и тряс головой, пытаясь подняться. Я цапнула первый попавшийся предмет со стола в лаборатории — это был человеческий череп, почему-то эбонитово-черный, — и швырнула его в горбуна. Вспышка отбросила мое бесполезное орудие, не дав долететь ему до тела мага.
— Испортишь что-нибудь, и я отрежу тебе уши. Без ушей прекрасно можно жить, — сообщил граф. Он даже не угрожал. Просто извещал о намерении.
Рэндольф встал. И снова поднял свои клинки. Он мог попробовать сбежать сейчас, когда Блудсворд стоял спиной к нему, слишком поглощенный мною, чтобы замечать уже побежденного врага. Я отчаянно хотела, чтобы фэйри сбежал. Мысль, что горбун будет пытать его в моем присутствии, была невыносима. Но, взглянув в спокойное и сосредоточенное лицо воина, я поняла: не сбежит. Никогда.
И тут Терри, о котором забыли все, включая меня, скомандовал:
— Переноси нас, Элисон.
Мир моргнул. Рядом ревел вихрь черной, дикой энергии. Тьма, свернутая в воронку, скулила и выла на разные голоса, и мне слышались в этом вое голоса тех, кто в муках умирал на алтаре Блудсворда. Шершавый и колкий ветер гулял меж колонн, больно, чуть не до крови, облизывал кожу, норовил содрать оболочку с вещей и явлений, оставить лишь голую, беспомощную суть.
Это место было равно чуждым и опасным для людей и фэйри. И все же Терри снова оказался прав — оно было нашим шансом на спасение. Я лишь секунду помедлила и рванула к выходу и Рэндольфу.
Оставалось пробежать не больше десяти футов, когда поющий черный вихрь ускорился и пошел наперерез. Я вильнула, он тоже. Встреча была неизбежна, но в последнюю минуту сильные руки дернули меня в сторону. Я полупридушенно пискнула в железных объятиях фэйри, и мы вместе вывалились из двери. Обернувшись, чтобы ее захлопнуть, я застыла.
Блудсворд стоял сразу там, где секунду назад не было ничего. Прямо напротив выхода.
Защитное поле мага трещало и искрило непрерывными разрядами, за которыми почти невозможно было разглядеть его фигуру. Он поднял руки, что-то выкрикнул. Время замедлило ход.
Бесконечно долго срывалось с рук Блудсворда зеленое пламя. Полыхающий болотным маревом шар летел так медленно, что можно было уже с десяток раз отпрыгнуть, но, как в дурном, вязком сне, ноги и руки вдруг налились неподъемной тяжестью, повернуться не было сил и оставалось лишь беспомощно наблюдать.
Путь гудящего темного вихря пересекся с траекторией зеленого пламени. Шар беспрепятственно прошел сквозь тугой поток темной энергии, лишь сменил цвет с гнилостно-изумрудного на черный. На лице Блудсворда возникло выражение ужаса, когда он понял, что преображенное заклятие летит прямо в меня…
Но на пороге навстречу заклинанию шагнул Терранс. И пламя растеклось по его фигуре, глодая призрачную плоть черными клыками. Он истаивал, как сосулька, брошенная в камин.
Терри обернулся. Я поймала его растерянный взгляд. Призрак улыбнулся, но в этой улыбке было слишком много боли…
А потом Рэндольф захлопнул дверь.
— Бежим!
— Там Терри!
— Терри мертв.
— Нет, — прошептала я. — Нет, это невозможно.
— Бежим, Элисон!
— Я не оставлю Терри.
Он опустил клинок:
— Тогда мы оба здесь погибнем.
Я поняла, что так и будет. И еще — что Рэндольф готов к смерти. Может, он был готов к ней с того момента, как вошел в дом мага. А может, с того дня, как спас меня от грисков.
И я побежала с Рэндольфом. А Терри остался там. Навсегда.

Элвин 

Тварь рванула вперед, целя в горло. Я перерубил ее шпагой и, не глядя, швырнул заклятье. Правую ладонь пронзила болезненная судорога. Показалось: не удержу силу, устроив самосожжение на радость местным обитателям…
Удержал.
Огненная волна лизнула землю, выжигая все в диаметре пяти футов вокруг. Остатки стаи бросились врассыпную. Мелкие и юркие звери — этакая помесь ящерицы с давно дохлой гиеной. По сравнению с гусеницей, которую я разделал чуть раньше, их можно было назвать даже симпатягами.
«Гусеницей» я обозвал ее для простоты. Толстое, похожее на связку сосисок тело было высотой мне по колено, и его покрывали шевелящиеся волоски, с палец каждый. А от нескольких оскаленных, сочащихся слюной ртов на спине насекомого-переростка передернуло даже меня.
Сейчас нашинкованные останки твари украшали тропинку за ближайшим поворотом. Если их еще не растащили местные падальщики.
Гиеноящеры заскулили, принюхиваясь к запаху паленой плоти. Пламя на славу поработало с их сородичами. Под слоем превратившейся в уголь чешуи угадывалось не до конца сгоревшее мясо.
Вожак помедлил, заворчал и отступил. Тропа снова была свободна.
В спину мне летели хруст и жадное урчание.
Кровь пропитала камзол, но уже почти не текла, только плечо постреливало болью. Не сумел поставить щит, глупо подставился под клыки. Магия — ненадежная штука в руках однорукого.
Время. Его опять было мало. Слишком мало.
Я ускорил шаги, сдерживая желание перейти на бег. За новым поворотом тропы снова не оказалось ни Франчески, ни обрывков красного платья, ни следов борьбы или крови.
Ощущая облегчение пополам с разочарованием, я выругался сквозь зубы. Когда я стоял на скале, она уже дошла до этого места? Или еще нет?
Проклятье!
О том, что Франческа могла свернуть с тропы, думать не хотелось.
Я знал одно: отсюда без нее не уйду. Пройду всю долину, вырежу всех, кого встречу. А если с сеньоритой что-то случилось…
Здесь поток мыслей прерывался. За этим допущением была пропасть. Ледяная бездонная яма.
…Если с ней что-то случилось, я тряхну стариной и выжгу это паучье гнездо дотла!
Из зарослей донесся птичий грай. Стая поднялась в воздух, сделала круг над моей головой. Я вскинул руку, собирая пламя в горсти. Словно угадав мое намеренье, птицы сделали еще круг и перелетели за реку.
Франческа… какого демона ее понесло в долину?
Мой путь сюда отмечали выгоревшие площадки и останки местной фауны. Бесконечная череда однообразных схваток. Я рубился, швырял заклятья — срабатывало одно из трех, но и этого хватало. Поодиночке мерзость, населявшая долину, не тянула на серьезного противника. Но их было много. Мелкие и крупные. Летучие, прыгучие, ползучие. Со жвалами, клыками, когтями. Эта пакость все лезла и лезла, словно задалась целью меня остановить. И я, испепеляя очередную стаю уродцев, пытался отогнать отчаянную мысль, что сеньорита одна и безоружна: мыслимое ли дело для женщины выжить среди подобного?!
Это я еще по дороге шел. Мелькавшие в зарослях по обочине тени как-то не вызывали желания сходить с нее без острой необходимости.
У холма тропинка разделялась на две. Первая, широкая, шла в обход холма — вглубь, в долину. Вторая, едва заметная, вела на вершину. Я, не колеблясь, свернул на нее. Нужно еще раз взглянуть на окрестности. Осточертело искать вслепую.
Шагнув меж двумя менгирами на выложенную камнем площадку, я не сразу понял, что мои поиски завершены.
Франческа лежала на алтаре, раскинув руки. Платье из алого, как кровь, бархата мягкими складками спускалось до земли. Голова запрокинута, обнажая беззащитную шею с черной полоской ошейника. Каштановые кудри разметались блестящей волной по ковру изо мха и веток.
Она выглядела невредимой. Спящей. Беззащитной.
…Бывало, я засиживался до утра, и она засыпала одна — ровно в такой позе, словно обозначая свои границы и желание спать в одиночестве. Но стоило мне лечь рядом, как Франческа поворачивалась набок. Не просыпаясь, подползала ближе, чтобы положить голову на плечо. Я обнимал ее — осторожно и нежно, чтобы не разбудить. Тихий ритм ее дыхания, теплая щека на плече, мягкое руно волос под пальцами — все это было так просто, обыденно и правильно.
Никогда не говорил сеньорите об этом, но я любил смотреть, как она спит…
Я с чувством выругался, больше от облегчения. И только со второго взгляда заметил, как сквозь черное сукно плаща прорастает лоза, обвивая Франческу. Среди зеленых сердцевидных листьев то тут, то там виднелись ярко-красные цветы, похожие на крохотные маки. Они почти сливались по цвету с платьем.
Это смотрелось мило, даже невинно. Дева в объятиях диких трав.
Сам не знаю, почему ощутил тоскливый ужас при виде этого зрелища. Может, дело в цветах. В трепещущих без ветра, пульсирующих лепестках цвета крови. Но знание, что надо — сейчас, немедленно — избавить Франческу от этой дряни, было абсолютным. Не оставляющим и тени сомнений.
Я рванул лиану. Сеньорита вскрикнула — жалобно и отчаянно, не приходя в сознание. Один из цветов почернел, его лепестки съежились, по длинному бледному корешку скатилась капля крови, упала рядом с маленькой ранкой чуть повыше ключицы.
В ответ грисков вьюнок зашевелился и плотнее прильнул к телу жертвы.
— Мр-р-разь! — выругался я вне себя от ярости и страха. — Отпусти ее!
И рубанул по паскудной лиане кинжалом. Потом еще раз. И еще.
Вьюнок извивался, срезы сочились кровавыми каплями.
С тихим шелестом обрубленная лоза поднялась в воздух. Изогнулась подобно готовящейся к атаке кобре. И рванула навстречу.
Я успел вскинуть левую руку. Лиана обвилась вокруг, захлестнув протез дважды, прежде чем я отсек ее кинжалом. Обнимавший тело Франчески вьюнок заколыхался растревоженным клубком аспидов. Обрубленные ростки шевелились — десятки красно-зеленых гибких змей вставали мне навстречу…
Я замер. Змеи покачивались, точно ждали чего-то. Идти против такого со шпагой и кинжалом — безумие. Не меньшее, чем использовать магию огня, пока эта дрянь удерживает Франческу.
Это было какое-то наитие. Озарение, можно сказать. Повинуясь ему, я вскинул руки и обрушил столб огня на чудовищное дерево рядом с алтарем.
Оно вспыхнуло так, что я отшатнулся. Пламя ослепило на мгновение. Жар опалил лицо, лизнул волосы. Было нечем дышать, словно огонь сожрал весь воздух в округе. Дерево полыхало багряным и синим, изгибало и протягивало ветви в мою сторону то ли в попытке отомстить, то ли в просьбе о помощи. Не было слышно иных звуков, кроме треска сучьев и рева пламени. Безмолвный, полный боли стон я почувствовал, ощутил кожей вместе со взглядом, полным испепеляющей ненависти. Обман зрения или шутка чересчур буйного воображения, но на мгновение в переплетении огненных языков поднялась тень, странно похожая на человеческую.
До алтаря пламя не дошло, но лоза, стягивавшая тело сеньориты, все равно почернела. Цветы увяли и лежали дурнопахнущими комочками. Я содрал и отшвырнул остатки этой пакости. Огонь опалил Франческе волосы, но в остальном сеньорита выглядела невредимой, дышала спокойно и ровно.
Я сел на алтарь и прижал ее к груди, задыхаясь от облегчения. Пережитый страх за Франческу словно выжег все эмоции, даже ирония отступила куда-то в сторону. Я за себя в жизни так не боялся, как за нее сегодня.
Даже разозлиться из-за ее авантюры не смог. Сначала все затмевал страх, теперь — счастье.
— Еще одна такая выходка, и я поседею, сеньорита.
Она не ответила. Тихо лежала в моих объятиях, покорная и теплая.
Живая.
— Запру тебя в башне. Будешь каждый раз спрашивать разрешения выйти, — пообещал я, целуя ее в лоб, щеки, полуоткрытые губы. — Ну, все, радость моя, хватит дрыхнуть. Нам еще выбираться отсюда.
Не хотелось будить ее, однако нести кого-то на руках и одновременно отбиваться от полчища монстров довольно сложно.
— Фран! — я потряс ее за плечо, но сеньорита не проснулась. Не проснулась она и от куда более энергичного тормошения, моих проклятий и даже пощечины — испытанное средство, ни разу не подводившее меня ранее в подобных ситуациях.
Возможно, одной пощечины было просто мало, но, ударив Франческу, я почувствовал себя настоящим ублюдком. Последнее, чего мне хотелось, — бить любимую женщину.
— Да какого гриска!
Ответом на ругательство на левой руке шевельнулся вьюнок. Он все так же обвивался вокруг протеза в два обхвата и не торопился умирать. Я попытался стряхнуть эту пакость, но она уже пустила корни. Попытка выдернуть лозу отозвалась в давно отрубленной руке такой адской вспышкой боли, что я разжал пальцы и уставился на протез в безмолвном изумлении.
Ладно, потом. Все потом.
Я поднял Франческу на руки и зашагал по тропе вниз.

Элисон 

— Элисон.
Я не повернулась.
— Элисон, не надо, — кровать чуть скрипнула и прогнулась под его весом. Сел рядом.
Я лежала, отвернувшись к стенке, подтянув согнутые колени к подбородку. Совершенно неприличная для молодой леди поза. И плевать.
Руки мягко легли на плечи. Обнимая. Поддерживая.
— Лучше бы вы оставили меня там, — голос звучал как чужой — глухой и безжизненный.
— Не лучше.
— Все из-за меня. Я несу только боль и смерть тем, кого люблю.
— Это судьба. Ее не изменить.
Я упрямо стиснула колечко. Можно сколько угодно тереть его и кричать «Терри», никто не придет. Просто кольцо.
Терри семь лет был моим другом, братом, товарищем по играм, наставником, защитником и утешителем. Он пришел, когда в моей памяти впервые появились лакуны, черные дыры с шелестящими, осыпающимися краями — я боялась не то что заглядывать, лишний раз и приблизиться к ним. Лишенная привычного дома, увезенная от зеленых просторов Роузхиллс в торжественную чопорность Гринберри Манор, я была одиноким и растерянным ребенком. Мне было одиноко и очень-очень плохо. И пришел Терри.
Нет сомнений: будь он чуть материальнее, мы стали бы больше, чем просто друзьями. Я не раз мечтала об этом, да и среди его снисходительно-покровительственных ужимок слишком часто проглядывала тоска и желание прикосновений. Порой я успевала перехватить откровенные, жаждущие взгляды. И сколько их было — безуспешных попыток притронуться друг к другу, когда кожа ловит лишь дуновение прохладного ветра…
Мы оба делали вид, что ничего не происходит. Ничего и не могло происходить. Нематериальность Терри была спасением, позволявшим нам всегда быть вместе. И она же стала проклятьем, навсегда разлучившим нас.
— Так нельзя, — с детским упрямством повторила я. — Терри должен жить!
Терранс нашел бы кучу умных слов. Насмешками и подначками заставил бы меня встать, вернул волю к жизни и силу духа. Рэндольф только тяжело вздохнул и погладил по волосам:
— Нам надо разобраться со шкатулкой, Элисон.
— Ненавижу эту шкатулку! Ненавижу Бакерсона, отца и Блудсворда! Ненавижу дядю! — я вскочила, задыхаясь от слез. — Зачем я в это полезла?! Пусть бы все шло, как идет!
Рэндольф молчал, отведя взгляд. А мне надо было найти кого-то виноватого, ударить, высказать этому миру всю скорбь и боль, что душили меня.
— Он ведь был твоим братом! Почему ты как каменный?! Тебе его совсем не жалко?!
— Терранс сказал тебе?
— Что вы братья? Да, представь, сказал!
Не знаю, на что я надеялась. Что он разгневается? Что мы поругаемся, наорем друг на друга, может, даже подеремся, а потом поплачем в объятиях, и мне станет чуть легче? Смешно было ждать такого от молчаливого Рэндольфа.
Фэйри снова вздохнул. Взял меня за плечи, потянул на себя. Его кошачьи глаза были близко-близко — черный диск в расплавленном янтаре. Я чувствовала на своих губах его теплое дыхание.
— Элисон, пойми. Это была судьба. Терранс знал о ней и был готов.
— Знал, что Блудсворд убьет его?
— Он знал, что его предназначение — оберегать королеву Элисон.
— Какую королеву?! Что ты несешь! Прекрати! — Я попробовала вырваться, но Рэндольф не дал сбежать. Просто сгреб в охапку и держал. Даже не стискивал, только держал, пока я кричала и лупила по его спине кулаками.
Потом я ревела. Нарочно не стесняясь, чтобы доказать ему, какой бред все эти шутки Терри про «королеву». Фэйри не разжимал рук — сдержанный, печальный и надежный, как сотня тысяч каменных стен.
Когда истерика закончилась, мне стало стыдно. Отводя глаза, я попросила у воина прощения. Он кивнул, словно уже забыл о том, что я тут устроила, и снова сказал:
— Нам надо разобраться со шкатулкой.
— Мы больше не увидимся, да? — только сейчас я осознала, что все закончилось. Если в шкатулке найдется завещание, меня ждет дорога в Гринберри Манор, судебное разбирательство и все та же простая, скучная жизнь, что была раньше.
Только уже без Терри.
— Блудсворд не оставит тебя в покое. И я не смогу быть защитником здесь, где у него власть, статус и должники. У меня есть все это, но в Цере. Сейчас у меня даже нет сюзерена.
— Погоди, а как же твой князь?
— Я просил у него свободы. И она была мне дарована.
Я ойкнула, прикрыв рот ладонью. Из немногих обмолвок Терри и Рэндольфа я успела понять, как важна для Рэндольфа служба князю.
— Зачем?
— Верность не улыбка, которую можно подарить каждому. Мое желание сохранить сюзерена чуть было не стоило тебе жизни.
— Это я виновата! Я пошла к Блудсворду!
Фэйри покачал головой — спокойный и упрямый, уже все решивший.
— Если ты согласишься, мы уедем в Церу. Если нет, я останусь здесь и попробую защитить тебя, как умею. Но это будет нелегко.
Ох, ну и выбор. Только что мне волком хотелось выть при мысли о возвращении в Гринберри Манор, к обычной жизни. Но Цера — это же страшно и бесконечно далеко. Месяц, а то и больше, пути через Дал Риаду, всю Анварию и половину Разенны. Там говорят на языке, которого я не знаю, там все-все совсем по-другому. И никого из знакомых…
— Я не требую ответа сейчас. Подумай, — он протянул мне шкатулку.
Со стороны двери послышался торопливый стук, и Рэндольф пошел открывать. Я сидела, держа на коленях шкатулку. Было страшно заглядывать внутрь, вдруг там нет завещания. Тогда все жертвы были напрасными. Они и так были напрасными — никакое богатство не стоит моего Терри. От двери доносились голоса: торопливый и неразборчивый — хозяина моего убежища, негромкий и спокойный — Рэндольфа.
Фэйри вернулся. Он был мрачен.
— Блудсворд воззвал к княжескому правосудию. Меня обвиняют во взломе и похищении артефакта. Надо уходить.
Я побледнела:
— Но это ложь! Он сам убийца! Убил Терри! И хотел пытать тебя.
— Он имел право защищать свое жилище.
— Но… но… он хотел меня изнасиловать!
— Ты — человек, Элисон. Как и Блудсворд. Княгиня не станет вмешиваться в отношения между людьми. Но я — фэйри. Я обязан подчиниться. Или бежать.
Я вцепилась в рукав Рэндольфа. Каким бы извращенным ни был мир фэйри, невозможно поверить, что правда на стороне чудовищного горбуна.
— И что, Блудсворд вот так любого может взять и обвинить?! А как же суд? Да что у вас за законы такие!
— Не любого. Я — одиночка без рода, должников и сюзерена. — Он помолчал и добавил: — Мне жаль, Элисон. Боюсь, у тебя не осталось времени на раздумья.

Часть вторая. Беглецы

Глава 1. Разбитое зеркало

Элвин 

— Пожалуйста, — повторил я с тихой угрозой в голосе. — Я дам зарок на любой долг.
Князь Церы откинулся на спинку кресла. Этот подонок выглядел до омерзения довольным.
— Хочешь, чтобы я разбудил твою человечку? Чтобы она продолжила играть в законницу и лезть в дела фэйри?
— Именно, — сказал я, сдерживая подступающее раздражение.
Полчаса беседа шла по кругу. Я настаивал, он смеялся и отказывался. Снова и снова.
Проклятье, я знал, что князь захочет поглумиться, и был готов к этому. Пусть получит свое маленькое удовольствие — заслужил. Но сколько можно?!
Марций Севрус покачал головой:
— Мне ничего от тебя не нужно, Страж. И я рад, что не увижу больше человечку в зале Совета, — он поднялся. — Аудиенция окончена.
До последнего не верил, что он меня выставит.
Оказавшись с той стороны двери, я уставился на нее невидящим взглядом.
Почему?! Мы никогда не любили друг друга, но и врагами не были. И он уже имел возможность убедиться, что я могу быть полезным.
И что теперь делать? Талант повелителя Церы уникален. Я не слышал больше о фэйри или магах, способных войти во врата души.
Ладно, я знал, что должен сделать прямо сейчас, гриски бы побрали навязанный княгиней подарочек. Все во мне требовало вернуться в башню. К Франческе, которая третий день лежала очарованной пленницей в объятьях сна. Но братец-буря изъявил желание прогуляться после обеда, а я, как послушный мальчик на побегушках, обязан был его сопровождать.
Откликаясь на паскудные мысли, лиана на протезе шевельнулась, и меня передернуло от омерзения.
Я сжал кулак, пережидая ноющую боль в давно утраченной конечности. Старший медик клана Танцующих-с-Ветром только руками развел, когда я продемонстрировал ему свою нечаянную находку. Мол, обычно порождения Роузхиллс дохнут вне долины. А эта дрянь, видите ли, прижилась, этаким паразитом вросла в протез. Видать, не устояла перед моим обаянием.
Гадина снова шевельнулась под перчаткой, и я тоскливо прикинул, где бы по-быстрому запереться, обрезать свежие побеги. Слишком торопился с утра для разговора с князем Церы, чтоб его…
— Элвин! — Риэн окрикнул меня, когда я проходил мимо его покоев.
— Я тороплюсь.
Он понимающе кивнул:
— Можешь не спешить. Стормур уединился с княгиней, так что ближайший час ты свободен.
Даже так? Я скривился, подавляя подступающее раздражение. Плевать. Иса давно не моя женщина, пусть проводит время с кем пожелает.
Риэн подмигнул:
— У меня есть отличный тамерский аджас.
На мгновение захотелось согласиться. Плюнуть на все, нырнуть в сладкое облако дурманных грез.
Я не любитель аджаса. Пробовал с подачи Риэна, но не проникся. Доброта и миролюбие, накатившие после нескольких затяжек, сопровождались противной слабостью. Дым обволакивал разум, отнимая ясность восприятия, способность трезво мыслить, а вместе с ней и самоконтроль.
Ну ее к Черной, эту искусственную любовь ко всему сущему. Я лучше буду злым и желчным, но буду собой.
— Обойдусь, — буркнул я и попытался обойти братца. Но он сделал почти незаметный шаг в сторону и снова оказался на моем пути.
— Не нуди, тебе надо расслабиться. Пойдем, покурим, — заговорщицки прошептал этот пройдоха.
А, ладно! За час я только успею доехать до башни и вернуться.
— Курить не буду, — предупредил я, заходя в комнату.
— Тогда выпей, — он поставил на стол запыленную бутылку. Судя по печати на сургуче, из личных запасов княгини. Умеет устроиться. — И рассказывай.
Я опустился в кресло и огляделся без особого интереса. Безликость гостевых покоев разбавлял гобелен с похабной русалкой на стене. Русалка возлежала на берегу моря, призывно выпятив обнаженный бюст, и улыбалась улыбкой опытной, на все согласной шлюхи.
Риэн не спеша забил чашу, поворошил щипцами в камине, выискивая уголек пожарче. По комнате поплыл дымок с характерным запахом.
— Чего рассказывать? — отозвался я, мрачно меряя взглядом бутылку.
Выпить хотелось до смерти. Но наш договор с княгиней и ее паскудным братцем исключал подобные развлечения.
До конца зимы, мать ее!
— О чем ты говорил с князем. И почему такой… — он повертел в воздухе пальцами, словно пытался найти подходящий термин. — Ну, вот такой! — последние слова потонули в бульканье кальяна. Вид у брата при этом был такой счастливый, что мне захотелось ему врезать по морде. Без причины, просто так, для восстановления мировой гармонии.
Не люблю посвящать других Стражей в свои проблемы. Мои названные родственники — специфические ребята. Некоторым из них, вроде Фергуса или Коры, я не доверил бы выносить ночной горшок.
Но Риэн мне всегда нравился. Не в последнюю очередь своей безбашенной легкостью, переходящей в легковесность. И, должно быть, пары аджаса в воздухе сделали свое дело, потому что я разговорился.
Братец слушал внимательно. Кивал. И даже, удивительное дело, не спешил перебить, чтобы поделиться аналогичным случаем, произошедшим с ним совсем недавно.
— Итак, тебе нужна услуга от Марция Севруса, — подытожил он мой рассказ. — Малый долг, правильно?
— Он не согласен даже в обмен на Великий.
Брат отложил шланг в сторону. Посмотрел на меня неожиданно пристально, и я подумал, что он какой-то непривычно собранный и серьезный. Не похож на того обычного Риэна, с которым мы неплохо проводили время лет пятьдесят назад.
— Князь Церы должен мне, — сообщил он. — Как раз Малый долг.
Я стиснул подлокотник кресла, стараясь удержать на лице равнодушную гримасу. Не уверен, что получилось.
— И? — спросил я с самым безразличным видом, на какой был способен.
Он пожал плечами:
— Попрошу его, пусть поможет. Что мне, жалко? А взамен…
— Ага, — стало легче. Не верю в безвозмездную помощь. Как правило, она обходится куда дороже честной сделки. — И что взамен?
— Ты отойдешь и не станешь вмешиваться, когда я попрошу. Один раз.
— Странное условие.
Он заморгал, превращаясь в того самого хорошо знакомого мне Риэна.
— Все честно, Эл. Ну что, по рукам?
За всем этим что-то стояло. Где и когда я должен буду отступить по его просьбе? Чем чревато будет выполнение такого зарока?
К грискам! Нравится — не нравится, выбора у меня нет.
Я кивнул и пожал протянутую руку.

* * *

— Какого… — я запнулся, вперившись неверящим взглядом в двери Старины Честера.
Шагавший следом Риэн чуть не впечатался мне в спину и тоже остановился, прервав пространное рассуждение о несомненном преимуществе южных красавиц перед северянками.
— Привет, Хейдрун, — прокомментировал братец открывшуюся его взгляду картину. — Не знал, что ты теперь живешь у Элвина.
— Ты видишь то же, что и я? — переспросил я на всякий случай. — Козу над дверью?
— Ну да, — радостно откликнулся Риэн. — Слушай, а зачем ты ее там держишь?
Эти слова окончательно уничтожили мелькнувшую было надежду, что все это не более, чем галлюцинация.
— Какого, — я добавил любимое словечко из лексикона матершинника-Фергуса, — ты здесь делаешь, Хейдрун?
Коза мемекнула и встала. Медленно так, с достоинством. По-кошачьи потянулась, балансируя на обледенелом козырьке. И с грацией… ну с грацией горной козы — кого же еще, — спрыгнула в сугроб.
Выбиралась она оттуда неспешно. Брезгливое выражение, застывшее на козьей морде, в самый раз подошло бы королеве в изгнании, вынужденной толкаться среди грязных мужланов. Встав прямо напротив двери, Хейдрун отряхнулась, обдав нас и подошедшего князя Церы снежным крошевом, и выжидательно склонила голову.
— Ты не могла бы это делать аккуратнее? — фыркнул Риэн, отряхивая снег. — О чем я говорил? А, Маджарат! Элвин, ты был там? Готов спорить, что нет. И уж точно не знаешь, каких страстных цыпочек скрывают эти унылые покрывала…
Последнее, что меня сейчас интересовало, — прелести южных цыпочек.
— Нет, ну чтоб я сдох! Мэй приехала погостить и взяла тебя с собой?
Коза задумчиво боднула дверь.
— Можешь передать ей, чтобы убиралась. Я и в одиночку не жажду ее видеть, а уж с таким довеском…
— Если ты занят, Страж, я могу приехать в другой раз, — ледяной тон Марция Севруса пресек дальнейшие переговоры. Князь стряхнул снег с плеча и уставился на козу с таким кислым видом, словно его накормили неспелой хурмой.
Хейдрун подобная нелюбезность только воодушевила, и она потянулась к плащу фэйри с явным гастрономическим интересом.
— Отстань! Иди отсюда, — князь Церы дернул плащ. Хейдрун обрадованно припала на передние ноги и замотала головой, как игривый щенок, который вырывает из рук палку. Ее челюсти интенсивно шевелились, ткань на плечах фэйри натянулась и чуть треснула.
Я немедленно простил Мэй ее незапланированный визит. Восхитительное зрелище! Одно из тех, на которые можно смотреть часами.
— Уйми свою козу, Страж, — прошипел Марций Севрус, прожигая меня возмущенным взглядом.
— Прошу прощения, Ваше Высочество, — отозвался я самым кротким тоном, на какой был способен. — Это не моя коза. Мог бы сказать, что она принадлежит моей сестре, но погрешил бы против истины. Хейдрун никому не принадлежит, она сама по себе.
— Все равно прекрати это!
Уже не меньше трети плаща исчезло в бездонном желудке козы, и останавливаться она явно не собиралась.
— Хейдрун, фу! Плюнь его немедленно!
Когда это Хейдрун меня слушала?
— Он сделан из козьей шерсти. Неужели ты станешь есть себе подобных?
Она дернула ухом, выказывая презрение к моей неумелой лжи.
— Ну как тебе не стыдно?
Клянусь, не будь у нее занят рот, она бы захохотала. А так только покосилась, всем своим видом выражая: мол, совершенно не стыдно и с чего бы должно быть?
— Такая взрослая… можно даже сказать, пожилая коза. А ведешь себя, как будто и года не исполнилось, — продолжал я увещевать ее. Разумеется, без какого-либо заметного эффекта.
Князь Церы прервал развлечение, двинув с размаху козу кулаком по морде. Она выпустила изрядно пожеванный край плаща, отскочила и уставилась на него с выражением обиды и неверия. Никто из нас никогда не позволял себе такой вольности по отношению к Хейдрун. Главным образом помятуя о ее злокозненном и мстительном характере.
В боевом меканье отчетливо послышалась жажда крови. Коза нацелила острые рога на фейри и пошла в атаку.
Я еле успел вскинуть щит, закрыв гостя от посягательств. Князь Церы был мне нужен. Даже не мне, а Франческе, спящей заколдованным сном. Как бы ни хотел я понаблюдать за игрой фэйри и козы в догонялки, дело прежде всего.
— Надо сказать Мэй, чтобы лучше следила за зверушкой, — проворчал я, захлопывая дверь перед козьим носом.

Франческа 

Я задыхаюсь от бега. Сердце колотится в груди, как бешеное. Двери, арки, переходы. Комнаты, заваленные всяким хламом, длинные извилистые коридоры.
Лабиринт.
Не знаю, не помню, кто я и почему я здесь. Только бегу загнанным зверем, ухожу и никак не могу уйти от погони. А тот, который сзади, догоняет. То отстанет, то приблизится так, что я затылком ощущаю его смрадное дыхание.
Он играет. Пугает, догоняет, чтобы вот-вот ухватить и снова дает уйти невредимой. И надо бы обернуться. Взглянуть в глаза преследователю, если у него есть глаза.
Но страшно.
Все вокруг эфемерно, непрочно. Настоящие только страх и усталость.
Я пробегаю комнату, увешанную и заставленную портретами. У них смутно знакомые лица, но нет времени остановиться, оглядеться, вспомнить.
Над ухом клацают зубы, и я с визгом отпрыгиваю в сторону. Петляю как заяц, ныряю в укрытый тенями проход. В нем сумрачно и тяжко пахнет гнилью. Стены покрыты слизью и мхом, сочатся влагой.
— Человечка!
Он сжимает в руке факел. Блики уродуют и без того непривлекательное лицо, третий глаз торчит посреди лба уродливой шишкой.
В первую минуту я пугаюсь, но почти сразу вспоминаю его имя.
— Вы?! Что вы здесь делаете?
Брезгливо кривит губы:
— Возвращаю долг. Иди за мной.
Шелест осыпающегося песка из прохода за спиной. Порыв сквозняка приносит вой и смрадный запах. На лице князя Церы мелькает испуг.
— Откуда у тебя тень, человечка?!
Я не успеваю даже понять вопрос. Смрад становится почти нестерпимым, факел гаснет.
— Бежим!
Будуар блудницы, пыточная, молельня. Огромная библиотека — шкафы с книгами уходят в небеса и теряются в тумане…
Мы влетаем в зал, заполненный сияющими окнами. Фэйри захлопывает тяжелую, окованную медью дверь, опускает засов. Я прижимаюсь к стене и жадно глотаю воздух, пытаясь успокоить рвущееся из груди сердце.
Хватит, хватит. Все закончилось. Мы в безопасности…
В безопасности?
Где мы?
Окидываю комнату взглядом. Нет, это не окна. Зеркала. Десятки зеркал в тяжелых рамах. В них отражаются бесконечно синие небеса и виноградники на склонах холмов — «Вилесские предгория», подсказывает что-то внутри меня. Замок, похожий на корабль, носит гордое имя Кастелло ди Нава. Влюбленный юноша с черными как смоль волосами — Лоренцо. Он шепчет что-то, стоя на одном колене. И он же в следующем зеркале лежит — недвижим и безнадежно мертв — у берега безымянного озера. Встает огненный смерч над холмами, мелькают оскаленные бородатые рожи, летят брызги крови. Поземка заметает зимний город, теплая улыбка на лице светловолосого мужчины, поднимается пар над чашей с глинтвейном.
Залитый солнцем Эксфордский университет. Гулкие аудитории, профессора в мантиях и смешных шапочках. Косые взгляды студиозусов в сторону вольнослушательницы — зачем женщине юриспруденция. Зал совета фэйри, еле заметный одобрительный кивок со стороны княгини.
Снова и снова тот самый мужчина. Объятия. Поцелуи. Прикосновения.
Полная теней и кошмаров долина Роузхиллс…
— Где мы?! — мой голос почти не дрожит, когда я поворачиваюсь к фэйри.
Князь Церы кривится с таким видом, словно я спросила что-то очевидное, известное всем и каждому.
— В чертогах памяти.
Шорох за дверью и стук. Сперва тихий и деликатный, потом все более и более громкий, настойчивый.
— Впусти меня, — просит ломкий мальчишеский голос с той стороны двери. — Пожалуйста!
Он звучит безобидно, почти жалобно. Никак не вяжется с могучими ударами, сотрясающими дверь.
Марций Севрус качает головой.
— Не войдет. Если сама не откроешь.
— Но как мы выйдем отсюда?
Он снова кривится:
— Выведу. Отсюда прямой путь.
— Тогда пойдем?
— Погоди.
Потухший факел в руке князя Церы медленно превращается в окованную серебром трость. Он проходит, рассматривая зеркала, а я не могу избавиться от омерзительного ощущения, что меня раздели и бесцеремонно щупают, как скотину перед торгами.
— Прекратите!
Фэйри поворачивается. Веко у него на лбу чуть приоткрыто, обнажая глянцевую черноту третьего глаза.
— Я обещал вывести тебя, человечка. Но я не обещал не смотреть.
Крики с той стороны усиливаются. Чудовищной силы удары сотрясают не только дверь, но и стену, зеркала чуть покачиваются, створка в дверном проеме выгибается блудницей на ложе. Я подбегаю к князю, дергаю его за рукав:
— Пойдемте же!
Он раздвигает тонкие губы в усмешке:
— Сейчас пойдем, — и снова разглядывает огромное — на полстены — зеркало. — У людей такой короткий срок жизни. Иногда это удобно.
Воздетая трость с размаху обрушивается на сияющую гладь, и она отзывается жалобным звоном, распадаясь на мириады крохотных осколков.

Элвин 

Ожидание затянулось почти на полчаса. Я мерил комнату торопливыми шагами. Взгляд перебегал с лежащей на постели Франчески на вольготно развалившегося в кресле у изголовья кровати Марция Севруса. И обратно.
Ну, долго еще?!
— Тебе бы покурить, — жизнерадостно предложил Риэн.
Я образно объяснил, где видел его предложение. А заодно и самого Риэна. Он не обиделся, только философски пожал плечами:
— Злой ты. Если так нервничать, откроется язва, — и снова забулькал.
Этот звук одновременно успокаивал и раздражал. Как и сам Риэн.
— Гриски с тобой. Давай, — не выдержал я.
Все лучше, чем тихо психовать от мысли, что ты не в силах сделать хоть что-то. Беспомощное ожидание сродни пытке.
Я вдохнул вонючего дыма и закашлялся.
— Не так резко, — с видом эксперта протянул братец. — Не жадничай.
Несколько затяжек и впрямь вернули подобие утраченного душевного равновесия.
— Ну вот, другое дело, — Риэн захихикал. — Кстати, я пишу новую книгу. Про спящую красавицу.
— Угу. Я даже догадываюсь, каким образом ты будешь ее будить.
Он воспринял это как приглашение и радостно начал излагать сюжет будущего шедевра. На начало книги героиня была замужем за склочным занудой, который не удовлетворял ее в постели, но при этом запрещал смотреть на других мужчин. Однажды на балу она познакомилась с братом своего мужа, полюбила его и отдалась ему прямо там…
— Да ну? — я приподнял бровь. — Даже отдалась? А как же принцип «всегда писать только правду»?
Он поднял указательный палец:
— Это художественное преувеличение, Эл! Без него в литературе никуда.
— Ну, если «преувеличение», тогда ладно. Вещай дальше.
…Но злой сквалыга-муж запретил ей видеться с любовником. От тоски красавица начала чахнуть, а после и вовсе заснула. Да так, что ни муж, ни кто иной не мог ее добудиться…
На этом животрепещущем сюжетном повороте сеньорита со всхлипом глотнула воздух, села и уставилась перед собой невидящим взглядом. Я отшвырнул мундштук и в два прыжка оказался у кровати.
Хвала богам! Проснулась!
— Ну, все, радость моя. Ты нарвалась. Сейчас выпроводим гостей, и выдеру тебя так, что неделю сидеть не сможешь, — это прозвучало несколько менее шутливо, чем мне того хотелось.
Я прижал ее к себе, а Франческа вдруг зашипела, как дикая кошка. Вырвавшись, она отпрянула, отползла по кровати и прижалась к дальней стене. В глазах сеньориты отражался страх, губы кривились в брезгливой гримасе.
Это было так неожиданно и непохоже на нее, что я замер.
— Что с тобой, Фран?
— Не трогайте меня, — произнесла она с отвращением.
— Эй, что случилось? — я перевел взгляд на князя Церы. Тот тоже проснулся, поднялся с кресла и смотрел на меня с непонятной ухмылкой. — Что ты с ней сделал?!
Он поклонился:
— Я выполнил свою часть сделки, Страж. Больше я ничего не должен тебе или твоему брату.
Он направился к двери, но я не дал ему уйти. Настигнув фэйри, я впился ему в плечо левой рукой. Князь охнул от боли. Против обыкновения я не стал сдерживать хватку.
— Гриска с два ты куда пойдешь, пока не вернешь все как было!
Веко третьего глаза на его лбу дрогнуло, напоминая о том давнишнем поединке, который окончился ничьей. А ведь тогда я мог куда больше, чем сейчас…
— Я разбудил твою человечку. Она жива и здорова. По закону никто в мире не в силах заставить меня сделать большее.
— Что ты с ней сделал? — с бессильной яростью повторил я, вглядываясь в его бесстрастное лицо.
Он неприятно улыбнулся:
— Возможно, она что-то забыла, Страж. Законник без знаний — не законник.
Мне безумно захотелось его ударить. Сломать гордый разеннский нос одним хуком с левой руки. Да так, чтобы даже доктора-фэйри не сумели починить.
Остановило понимание, что в ответ он убьет меня. И будет полностью в своем праве.
Слишком высокая цена за сомнительное удовольствие.
— Пусти меня, Страж, — фэйри дернул плечом, высвобождаясь из хватки, открыл дверь и вышел.
Я позволил ему это сделать, пусть внутри все кипело от ярости.
Франческа все так же сидела на кровати, наблюдая за этой сценой исподлобья. На лице ее застыло отвращение, смешанное с легкой опаской.
— Фран, послушай! Я… — я запнулся, не зная, что сказать. Что именно она забыла? — Ты помнишь, кто я?
— О да, — она оттянула ошейник на шее так, словно он не давал ей дышать. — Хозяин недавно напомнил мне, кто он. И кто я.
Услышать ее полный ненависти голос было обиднее и больнее, чем получить пощечину.
— Ух ты, какая драма! Почти как я собирался написать в моей книге, — восхищенно прокомментировал Риэн. — Вот она, волшебная сила искусства!

Франческа 

— Франческа, послушай…
Человек, убивший моего мужа и надевший на меня ошейник, говорит долго. Путается, волнуется, подбирает слова. В его голосе неподдельное беспокойство, на лице растерянность.
Он рассказывает мне о какой-то чужой жизни. И пытается убедить, что она — моя.
Я слушаю, не скрывая брезгливости. И не верю этим умоляющим и полным тревоги взглядам.
Очередной его способ поиздеваться. Убедить меня, что я не в своем уме.
— Фран…
— Не называй меня так!
Он осекается и смотрит на меня с тоской — непохож на себя, как будто подменили.
— Ты можешь не верить, — тихо говорит он. — Но это правда.
Смешно! Я помню, что было вчера. Как он ворвался в мою комнату, ругаясь и угрожая высечь. Мое отвращение было столь велико, что я самовольно превратилась в кошку, лишь бы сбежать от него.
— Только если в ваших мечтах. Я не подошла бы к вам, хозяин, — я делаю ударение на последнее слово, — даже останься вы единственным мужчиной в этом мире. И уж конечно, не стала бы спасать вас от мести брата моего покойного мужа.
Элвин отводит взгляд. Удивительное дело, но он не торопится ударить меня словом в ответ, забросать ворохом насмешек и издевок, как всегда делал раньше.
И еще удивительнее: я вдруг понимаю, что мои слова задели его.
Ему действительно важно, что я скажу или подумаю?! Для того он и придумал эту дикую ложь — в надежде смягчить мою ненависть?!
Пьянящее ощущение власти над тем, кто вправе распоряжаться моей жизнью, накрывает и захватывает полностью. Я жмурюсь, мотаю головой. Снова раскрываю глаза и смотрю на мужчину рядом.
Если это правда. Если мне не кажется…
Месть сладка на вкус.
Внезапная мысль уводит от упоительных мечтаний о возмездии. Я озираюсь и дергаю одеяло, подтягиваю его выше, под горло.
— Что я делаю в твоей постели?
Он криво улыбается:
— Это наша постель. И наша комната, Фран.
— Не называй меня так! Подай пеньюар.
Почему я здесь? И почему на мне сорочка из тончайшего шелка, отделанная кружевом?
Она восхитительна. Почти невесомая прохладная ткань обнимает тело. Полупрозрачная, вызывающая, совершенно неприличная.
Помню, как засыпала, облачившись в простую льняную рубаху, купленную в лавке готового платья. Кто переодел меня?
В мыслях путаница, каша. Мне надо побыть одной! Все понять и осмыслить!
— Франческа…
— Подай пеньюар, — шиплю я сквозь зубы, еле удерживаясь, чтобы не завизжать.
Он пожимает плечами, отходит и возвращается с шелковой тряпочкой под стать сорочке. Текучая ткань, тончайшее кружево. Даже на вид эта вещь выглядит дорогой, по-королевски роскошной.
И не скрывающей почти ничего.
— Поскромнее нет? — сварливо спрашиваю я, не в силах оторвать взгляда от этой красоты.
Он мягко улыбается:
— У сеньориты дюжина пеньюаров. Один нескромнее другого.
Издевается!
Подавив глупое желание потереться о гладкую ткань щекой, я запахиваю пеньюар. Встаю с кровати, проигнорировав поданную руку.
Его комната как-то очень изменилась по сравнению со вчерашним днем, но я не могу, не в силах сейчас об этом думать. К себе, спрятаться, скрыться, запереться в том небольшом закуточке, который я уже привыкла в мыслях называть своим!
Почти бегом пересекаю часовую комнату, стараясь не думать об изменениях в обстановке и о том, что еще вчера механизм покрывала паутина, а сегодня он блестит, как начищенная медяшка.
Влетаю в свои покои.
И еле удерживаюсь, чтобы не закричать.
Шкафы с книгами — темные кожаные переплеты за стеклом. Бюро с изящными резными ножками в виде увитых виноградом колонн. Вместо кровати — софа, обитая жемчужно-серым бархатом.
Кажется, единственное, что осталось неизменным, — витраж на окне и стойки в виде сидящих кошек у камина.
— Я же говорил, Фран.
Я оборачиваюсь:
— Что… что ты сделал с моей комнатой?! Где мои вещи?!
— Это твой кабинет, — его голос звучит грустно. — Мы решили — глупо держать две спальни, если спим все время в одной.

Глава 2. Метель

Элисон 

— Мой брат заслуживал того, чтобы я с ним попрощалась, — упрямо повторила я.
— Заслуживал, — тихо согласился фэйри. Он держал коня почти вровень с моей лошадью, поэтому не было нужды повышать голос.
— Он вам поверил. Пошел вытаскивать меня от Блудсворда.
Рэндольф кивнул, признавая очевидное.
— А я вместо этого… трусливо, записочками. Как он матери в глаза смотреть будет?
И снова кивок. Насколько все было легче, когда нас было трое. А тогда мне казалось, что они все время ругаются.
— Почему ты такой молчун? Представить не могу, как ты убеждал Саймона.
— С ним разговаривал Терранс.
— И он сразу вам поверил?
— Почти сразу.
Конечно. Терри умеет так говорить, что ему нельзя не верить.
Умел.
— Надеюсь, с Саймоном все хорошо, — мне действительно было стыдно за поспешное бегство из Рондомиона. За записку, приложенную к завещанию. За то, что так и не сказала брату «спасибо» и «прости». Наверное, после Терри Саймон — самый близкий для меня человек. — Жаль, что я не увижу лицо дяди, когда Бакерсон будет давать показания. Знаешь, ради этого стоило бы спрятаться в Гринберри Манор и подождать пару недель.
Последнее было сказано нарочно, чтобы позлить моего спутника. Я хотела, чтобы фэйри ответил хоть что-то. Поделился сомнениями или страхами. Выслушал мои. Обнадежил. Сказал, что мы будем делать дальше.
Бесполезно. С таким же результатом можно пытаться разговорить ближайший дубок.
С полчаса мы ехали молча.
— Рэндольф, скажи что-нибудь!
— Что тебе хочется от меня услышать?
— Что-нибудь! Скажи, что все будет хорошо. Что у тебя все под контролем. Что ты знаешь, что делаешь!
Он вздохнул:
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, Элисон. Все, чем я владею, принадлежит тебе.
Мне захотелось взвыть. Такие прекрасные слова, любая была бы счастлива их услышать. И ведь правда, чистая правда. Не знаю, способен ли Рэндольф вообще лгать, но сейчас он пугающе искренен.
И не то. Совсем не то.
Как же ты мне нужен, Терри!
Коней мы купили на постоялом дворе. Не за всякие глупости вроде «услуг». За нормальное, человеческое золото. Рэндольфу, с его кошачьими глазами и острыми ушами, не стоило лишний раз мелькать среди людей, но появляться на Изнанке было стократ опаснее. Поэтому он надвинул поглубже шляпу и держался в тени, пока я торговалась за выбранных им лошадей. Хозяин заломил несусветную цену и ни в какую не хотел сбивать. По гадким усмешкам и намекам я догадалась, что он счел нас парой любовников, сбежавших, чтобы обвенчаться. Почему не мужем и женой? Неужели у меня недостаточно благопристойный вид?
Уходили мы тоже по человеческому тракту. У меня оставалось еще немного денег, должно было хватить на пару дней. Что делать дальше, я не знала. Оставалось надеяться, что у фэйри есть план.
Сейчас моя лошадь, пегая кобылка с умными глазами и человеческим именем Нелли, неспешно трусила за злым одноухим жеребцом Рэндольфа. Каждый шаг уносил нас дальше от столицы Дал Риады, Сэнтшема и Гринберри Манора. От Саймона, матушки, проблем с наследством и хищных лап Блудсворда.
— Я хочу мести! — я сама удивилась, что сказала это. Даже поводья натянула от неожиданности. Нелли послушно остановилась, удивленно всхрапнула — мол, чего ты, хозяйка?
— Мести? — Рэндольф тоже осадил коня.
— Блудсворд должен заплатить за смерть Терри! И за все, что он со мной сделал. Почему я должна бежать из родного дома? Я хочу мести!
— Сейчас это невозможно.
— Спасибо, а то я не знала, — фыркнула я. — Но потом, когда мы приедем в Церу. Что дальше? Так и прятаться всю жизнь по углам от горбатой мрази?
Он тронул поводья.
— Это зависит от тебя.
— Почему от меня-то?!
Фэйри не ответил.

* * *

Заметать начало еще в обед. Мы глянули на бегущую вдоль тракта поземку и, не сговариваясь, решили все же ехать. Близость столицы подстегивала. Чем больше миль будет между нами и возможной погоней к началу непогоды, тем лучше. Выиграть даже полдня в таких условиях — выиграть гонку.
Мы ошиблись. Через пару часов разыгралась настоящая метель. Ветер сбивал с ног, снег залеплял глаза, укладывал под ноги белые липкие барханы. На Изнанке снега было меньше, но ветер свистел пронзительнее и злее, забирался под одежду, а колючие снежинки впивались в кожу.
Моя лошадь совершенно выбилась из сил. Я и сама так вымоталась, что могла только направлять Нелли за черневшим впереди силуэтом. От снега слезились глаза, мокрые дорожки стекали по щекам и замерзали на ветру. Я давно не чувствовала пальцев, словно их отрубили, оставив безобразные культяпки, как у Кьяры. Усталость была такая, что невозможно ни думать, ни донимать Рэндольфа вопросами, куда и зачем мы идем. Не будь впереди фэйри, я бы просто слезла и тихо замерзла насмерть.
Когда воин свернул с тракта в лес, я даже не возмутилась. Последние жалкие остатки сил уходили на то, чтобы не выпасть из седла. Нелли жалобно заржала, сетуя на злую хозяйку. Впереди отозвался ржанием жеребец Рэндольфа. Я покачнулась и поняла, что теряю равновесие.
Падать в сугроб было не больно. На свое счастье, я успела вынуть ноги из стремян. А еще в снегу было мягко. И даже почти тепло. Я прикрыла глаза…
Мужские руки выдернули меня из объятий смертного сна, встряхнули:
— Держись, Элисон. Не спи!
Рэндольф, который почти кричит, — разве так бывает?
Пощечина — это совсем не больно, когда не чувствуешь щек. Фэйри потряс меня за плечи:
— Сможешь сесть на лошадь?
— Нет, — сказала я. И покачнулась.
Он негромко выругался.
— Я подсажу тебя на своего коня. Задача — не упасть, пока я не сяду за тобой. Сможешь?
— Постараюсь, — губы не слушались.
Жеребцу не понравилось нести двойную ношу, но фэйри мигом пресек бунт. Конь тоже слишком вымотался, чтобы протестовать по-настоящему.
Последнюю часть пути я помнила урывками. Сидеть, прижавшись к Рэндольфу, было теплее, и меня поминутно клонило в сон. Помню, как внезапно из снежной круговерти возник черный сруб, и воин пробормотал под нос короткую благодарственную богам за избавление от напастей.
Внутри хижины стоял ундландский стылый холод. Но хотя бы ветра не было. Я перешагнула порог и опустилась прямо на пол. Кричи на меня, бей, тащи, убивай — с места не сдвинусь.
— Займусь лошадьми, — сказал Рэндольф. И ушел.
Я просидела несколько минут, потом со стоном встала, стряхнула снег и пошла к очагу. Я не буду бесполезным балластом для своего спутника, пусть даже он ничего не ждет и никогда не упрекнет меня за бездействие.
Здесь были дрова. Целая гора дров. И огниво! Настоящее богатство — что там какое-то золото?! Негнущимися пальцами я сложила и подожгла дерево. Села, протянула руки к робкому, едва тлевшему огонечку. Как хорошо, что в этом холодном мире есть огонь.
Пламя разгоралось. По пальцам медленно забегали болезненные теплые мурашки. Рядом на пол сел Рэндольф. Тоже протянул руки к огню, и я поняла, что фэйри измучен не меньше моего.
— Тут есть вино, — сказал он. — Теплые одеяла и даже еда.
— Хорошо, — радость от его слов была какой-то далекой и ненастоящей, словно ощущала ее не я. Сейчас все затмевали покой и усталость. Я опустила голову ему на плечо, и мы вместе смотрели на пламя.
— Что это за место?
— Гостевой шельтер.
— Нас отсюда не выгонят?
— Это для всех путников.
— А платить снова услугами?
— Бесплатно.
— Хорошо быть фэйри.
Комната быстро прогревалась. С моей одежды и волос начало капать.
— Лучше сними плащ. Снег тает, будешь вся мокрая.
— Не сниму. Так теплее.
Он поднялся, отошел. Вернулся с кучей одеял, швырнул на пол у очага и начал меня раздевать.
— Не надо, я сама.
Волосы были мокрые, словно я гуляла под дождем. От плаща курился пар. Рэндольф был прав. Сейчас, когда снег подтаял и намочил одежду, стало сыро и холодно. Меня начала колотить дрожь.
— Завернись, — он сунул мне несколько одеял. Я буркнула что-то вроде «угу», избавилась от насквозь мокрого и грязного платья — на этот раз, хвала богам, оно шнуровалось спереди. Одеяла были колючими, и от них пахло овечьей шерстью.
— Пей, — я отхлебнула прямо из бутылки, как матрос. Словно жидкий огонь пробежал по венам. Кусачие мурашки перебрались из пальцев в щеки, нос и уши. Хорошо!
Фэйри опустился рядом. Снял перевязь с мечами, доспех, нижнюю рубаху, обнажив поджарое, мускулистое тело, разукрашенное узором из множества шрамов. Надо было отвернуться, но я ужасно бесстыжая и не стала этого делать. Мне нравилось смотреть на него. Красота и грация молодого хищника должны вызывать восхищение, а не стыд.
Он распустил свои косы и тоже завернулся в одеяло. Сдержанный, бесстрастный, весь в себе.
— Знать бы, о чем ты думаешь, — тихо сказала я.
— Зачем?
— Чтобы понять… что угодно может скрываться за молчанием.
— Элисон, я не предал бы тебя, даже если б мог. А я не могу.
— При чем здесь «предал»? — услышать такое было обидно. — Я доверяю тебе, иначе никогда бы не поехала в Церу. Просто хочу понять, какой ты, Рэндольф.
Он повернулся. Скуластое мальчишеское лицо и взрослые, нечеловеческие глаза.
— Гораздо проще, чем тебе кажется.
— Я в этом не уверена.
— Я думал о том, что, если завтра метель продолжится, нам придется остаться здесь еще на сутки.
— Это плохо?
— Нет. Если это просто метель.
— А может быть не «просто»?
— Может. Если княгиня Иса того пожелает.
Мне снова стало холодно. Ну вот, а казалось, только-только согрелась.
— Так и не поблагодарила тебя, — голос дрожал. — И… прости, что была такой капризной свиньей последние дни. Мне просто страшно, Рэндольф. И еще я скучаю по Терри.
— Я тоже.
В отличие от Терри, он мог меня обнять.
Мы так и сидели в обнимку. Долго. Я ощущала щекой и ухом его горячее дыхание. Сильные руки на спине, запах влажных волос. И удивительное чувство поддержки, сопричастности, когда точно знаешь: что бы ни случилось, ты не одинок, и тот, кто рядом, не предаст и не бросит.
А потом что-то неуловимо изменилось. Дыхание фэйри стало глубже, руки напряглись, прижимая меня чуть крепче, чем нужно, и нечто во мне отозвалось жаркой, пьянящей дрожью по всему телу. Его пальцы скользнули по моей спине, поглаживая осторожно и нежно. Я замерла, вслушиваясь в свои ощущения. Хотелось, чтобы он не останавливался. Чтобы продолжал. Сквозь тонкую шерсть одеяла я чувствовала каждое прикосновение. Губы прижались к шее. Туда, где под кожей пульсировала жилка. Сперва робко, словно спрашивая разрешения. Я чуть откинулась в его руках, и не думая протестовать, когда он поцеловал меня еще раз, поднялся к мочке уха, лаская кожу дыханием. Внизу живота запульсировало голодное желание, откликнулось ноющим зудом в сосках. Мне захотелось скинуть одеяло, чтобы ощутить его прикосновения. И чтобы он погладил меня там, внизу…
Рэндольф отпрянул со стоном — посмотрел на меня совершенно безумным виноватым взглядом и выдохнул:
— Прости.
Разочарование было неожиданно острым. Я не хотела, чтобы он останавливался. Его близость, жар огня в очаге — только это и было сейчас правильным, единственно верным, под вой злой метели за окном.
Я сама скинула одеяло, прильнула к Рэндольфу и шепнула почти беззвучно «Да!».
Я хотела этого.
Он подарил мне еще один безумный взгляд, словно преодолевая сопротивление, склонился над моим лицом и впился в губы.
Я не знала, что нужно делать, но это вдруг оказалось неважным. Между нами не было преград в виде одежды или пустых, ненужных слов. Были только обжигающе-пьянящие поцелуи, блики огня на коже, летопись шрамов под пальцами. То робкие, то дерзкие касания, на которые мое тело отзывалось сотнями новых, неведомых и восхитительных ощущений. Чужая и своя нагота, как разделенная тайна. Прикосновения сильных рук и жар желания, огнем растекшийся по коже.
Он гладил меня бережно, почти благоговейно, как хрупкую статуэтку, целовал требовательно и нежно. Оторвавшись от моих губ, Рэндольф спустился, оставляя дорожку из поцелуев к моей груди, прикусил сосок. Я всхлипнула и выгнулась, перебирая его волосы. И он дотронулся до меня там, ниже, где зрело голодное, тягучее вожделение, заставив еще раз всхлипнуть, а потом и застонать. Внутри закручивалась звенящая тугая спираль. Почти не соображая, что я делаю, я раздвинула шире ноги и только жалобно вскрикивала — не было ни возможности, ни желания сдерживаться в плену его ласковых укусов, когда его пальцы вытворяли с моим телом такое…
Внутри живота что-то скрутилось, жаркая спираль лопнула, опалив сумасшедшим наслаждением. Я вскрикнула и замерла в его руках.
Несколько минут мы лежали рядом. Он прижимал меня к себе все так же — бережно, с тайным вожделением, касался губами волос и тяжело дышал, прикрыв глаза. А на меня вдруг накатил стыд. Такой, что ни вздохнуть, ни сказать хоть слово. Молчание становилось все напряженнее, в нем зрела пугающая недоговоренность, неуверенность перед тем, что только что случилось. Мы словно перешли границу, и дальше не было никаких правил, все наугад, на ощупь.
Я подумала: надо бы ляпнуть хоть что-то, хоть какую глупость, чтобы разрушить неловкость. Но немота была сильнее.
Рэндольф открыл глаза. В сумерках его зрачки казались огромными и почти круглыми.
— Тебе было приятно, Элисон? — спросил он срывающимся шепотом.
Я кивнула, все еще не в силах сказать хоть слово.
— Тогда давай спать.
— А… ты?
Он вымученно улыбнулся:
— Это неважно.
— Как это неважно?! — я даже села от возмущения. — И что, это все?!
— Ну… да, — его голос звучал озадаченно.
— А вот и нет, — во мне неожиданно проснулось упрямство. — Так неправильно!
Он смотрел на меня все так же сосредоточенно, будто решал сложную задачу. И я сама положила руки ему на плечи и поцеловала.
Я не очень хорошо умею целоваться — опыта мало.
— Элисон, — сказал он, отрываясь от моих губ. Мягко, как говорят с неразумным ребенком. — Тебе будет больно. Первый раз всегда больно.
— Пусть будет! — сказав это, я зажмурилась. Подумать только — я сама такое говорю, как можно! Сама вешаюсь на мужчину. Ужас какой!
В этот раз все было дольше. Рэндольф гладил меня несмело, словно боялся сделать больно простым прикосновением. Но от его осторожности, восхищения, еле сдерживаемого желания и страха во мне снова вспыхнул все тот же жаркий голод. И теперь я была смелее. Не только принимала, но и пыталась подарить в ответ ласки.
Тяжесть тела сверху, шепот между поцелуями:
— Ты уверена?
— Да!
Было больно. Куда больнее, чем я ждала, хотя он был очень аккуратен и нежен. Как ни пыталась, я не смогла сдержать крика. Рэндольф остановился, тяжело дыша, и простонал сквозь зубы мое имя. А потом двинулся снова — медленно, сдерживая себя. И к боли от его осторожных движений начало примешиваться удовольствие.
Это было странное удовольствие. Больше от его заботы. От понимания, как он хочет, чтобы мне было хорошо, как боится быть слишком грубым и резким…
Боль мешалась с наслаждением и уходила. Сплетение, слияние, неописуемое ощущение чужой плоти внутри. Сладкая, медленно нарастающая волна от каждого нашего движения навстречу. Хриплый мужской стон, от которого по телу пробегает жаркая дрожь. Капли пота на лбу. Распущенные волосы щекочут кожу. Удивительные мгновения близости после…
Наверное, мне полагалось умирать от стыда. Я сама настояла на этом — есть ли больший позор для леди? Отдалась мужчине, который не был моим мужем. Которого почти не знала. И, кажется, не любила — знать бы вообще, что такое «любовь». Я отдалась не потому, что он обманул, принудил посулами или заставил, не из страха, что он оставит меня без покровительства, и не в попытке расплатиться за защиту. Я просто хотела. Могла сказать «нет» в любой момент, но тело и душа отвечали только «да». Я не была жертвой. И не желала стыдиться этого.
Рэндольф лежал рядом без доспеха, без одежды и без обычной бесстрастной маски. Мягкая, счастливая улыбка блуждала по его лицу. Сейчас он казался совсем юным: можно было поверить, что Терранс — его старший брат. Фэйри повернулся, и его взгляд был как любящие прикосновения.
Несмотря на усталость и вой вьюги за окном, в сон не тянуло. Я ощущала внутри кипучее, нервное возбуждение. Хотелось болтать, смеяться, приставать к Рэндольфу — такому спокойному, расслабленному, непривычно открытому.
— А сейчас ты о чем думаешь?
— Ни о чем. Мне просто хорошо.
— Ты считаешь меня шлюхой?
— Нет, — он удивился. — А должен?
— Не знаю. Я же теперь падшая женщина. Совсем-совсем падшая, ниже некуда. Без шансов выйти замуж.
Даже не думала, что бесстрастный Рэндольф способен так хохотать.
— Очень смешно, да? Сразу видно, что у тебя с воспитанием еще хуже, чем у меня. — Обидеться не получилось, я засмеялась вместе с ним. Пусть он всегда будет таким счастливым.
Отсмеявшись, он заставил меня подвинуться ближе к огню и коснулся пальцами отметины на груди.
— Откуда у тебя этот шрам, Элисон?
— Этот? Ой, я правда не знаю. Он просто взял и появился. Точно помню, что не резалась. И провалов в памяти не было. Смешно, да?
Он помрачнел:
— Не смешно. Это руна.
— Руна? Почему на мне неизвестно кто вырезает руны? Я что, свиток этому «кому-то»?!
— Ты это ты. С тобой что угодно может быть.
— А ты знаешь, кто я, Рэндольф? Почему это все происходит со мной?
— Догадываюсь.
— Скажи мне!
— Прости. Нельзя.
— Почему?
— Ты должна сама вспомнить.
— Да уж, сразу видно, что вы с Терри братья, — буркнула я. — Опять одни туманные намеки.
Фэйри не ответил. Отвернулся, чтобы подкинуть дров в очаг.
Мне пришла горькая мысль:
— А ваши с Терри родители… они живы?
— Мои — нет. У Терранса… не знаю. Отец умер, мать должна быть жива.
— Погоди. Я запуталась! Вы же братья. Почему у вас разные родители?
— Мы побратимы, Элисон. Мы смешали кровь и разделили судьбу. Эти узы сильнее тех, что налагаются по праву рождения.
— Совсем запуталась. Почему вы тогда так похожи? — голос прозвучал жалобно.
— Мы смешали кровь и разделили судьбу, — повторил Рэндольф. — Тело, душа и судьба — едины.
Я помотала головой. Бардак какой! То, о чем он говорил, просто не умещалось в голове. Но у меня оставалась сотня тысяч вопросов, и я решила задать хотя бы несколько, пока фэйри в разговорчивом настроении.
— А как вы познакомились? Почему решили стать братьями?
— Мы оба были в обучении у Мастера мечей.
— А что случилось с телом Терри? Он же не всегда был таким?
— Не могу сказать.
В притворном гневе я пихнула его кулаком в плечо:
— Сколько можно надо мной издеваться? Ты — каменный, бесчувственный чурбан.
Вместо ответа он притянул меня к себе, коснулся губами виска.
— Интересно, тебя вообще можно разозлить? Или поссориться с тобой?
Фэйри улыбнулся:
— Очень трудно. Но у Терранса получалось.
Мы помолчали.
— Рэндольф?
Сонное «а?».
— А что означает эта руна?
— Я не уверен, — он погладил шрам, обвел пальцами сосок, вызвав у меня возбужденный выдох. Ладони у Рэндольфа жесткие, в мозолях от меча. Как у него при этом получается быть таким нежным? — Это — Науд. Принуждение, ограничение или долг. А еще — судьба.
— Опять судьба? Не слишком ли много ее в последнее время?
Он зевнул.
— Я мешаю тебе спать, да?
— Я буду говорить с тобой, если тебе это важно. Но нам надо выспаться. Завтра придется искать дорогу через сугробы.
— Ну сам посуди: как можно спать, когда ты наконец-то стал отвечать что-то еще, кроме «да» и «нет»?! Я должна пользоваться моментом.
— Пользуйся, — разрешил он, подавив второй зевок. Мне немедленно стало стыдно.
— Прости. Я не буду. Понимаю, как ты устал. Давай правда спать, а завтра ты останешься таким же, хорошо?
Рэндольф не ответил. Кажется, он заснул, как только я пообещала больше не приставать с вопросами. Я завистливо повздыхала — нервная трясучка по-прежнему бежала по всему телу, отдаваясь дрожью в пальцах. Слишком много всего произошло за сегодня. Особенно мое грехопадение. Как же можно спать после такого? Я теперь, наверное, вообще никогда в жизни заснуть не смогу…
Последнюю мысль я додумывала, уже проваливаясь в сон без сновидений.

Глава 3. Украденная жизнь

Франческа 

Стук в дверь. Громкий, настойчивый, он вырывает из липких объятий кошмара.
— Франческа, открой.
Отворачиваюсь, утыкаясь носом в серый бархат софы. Простыня вся влажная и сбилась — я сильно ворочалась ночью.
— Пожалуйста. Это ненадолго.
Не буду слушать! Не открою! Пусть оставит меня в покое или уже войдет сам, как привык это делать. Благо на двери ни щеколды, ни замка. Я подперла ее на ночь стулом, но никогда не поверю, что для Элвина это станет серьезным препятствием.
Он не пытается ворваться. Снова настойчиво стучит и, поняв, что я не собираюсь открывать, повышает голос:
— Сеньорита, я сейчас уезжаю… должен. Не знаю точно, когда вернусь. Возможно, не раньше вечера. Дом твой, ты в нем хозяйка. Только прошу, не уходи никуда и не делай глупостей.
Смешно! Куда я могу уйти — сам же запретил мне через ошейник.
Но… если вчера он сказал правду, запрет давно не действует. Я свободна!
Мысль заставляет подскочить на месте. Я выбираюсь из-под одеяла, крадусь к двери и вслушиваюсь в его затихающие шаги.
В голове какая-то сумятица. Вчера я так и не смогла до конца оправиться от новостей. Казалось, реальность — понятная и знакомая с детства — истончилась, изогнулась, обернулась невообразимой ложью. И я уже не могу доверять ни миру, ни себе самой.
Невозможно было отрицать слова мага. Перемены в обстановке в башне, пугающие перемены в его поведении. Как бы ни хотелось мне списать все на желание Элвина поиздеваться над пленницей, я не смогла этого сделать.
Особенно когда он снял перчатку с левой руки.
В ужасе от новостей я закрылась в своей комнате и объявила, что буду спать здесь, на диване.
И что не хочу его видеть.
Он долго убеждал меня через дверь пойти в гостевую комнату, где есть нормальные кровати. А потом прислал брауни с постельным бельем.
Ночью мне снились кошмары. Я стояла за дверью, а нечто с другой стороны стучалось и умоляло впустить его. Совсем как Элвин. Еще в памяти остался зал, полный битого стекла. Осколки ранили босые ноги. Я шла по ним, оставляя кровавые следы…
Выждав для гарантии десять минут, я открываю дверь и иду заново исследовать башню.
Его покои. Не его — наши. Тысячи мелочей говорят, что теперь рядом с мужчиной в этих комнатах обитает женщина. Туалетный столик, заставленный баночками с румянами и пудрой, россыпь шпилек и расписной веер на бюро, шелковый шарфик на спинке кресла.
— Леди! — писклявый голос из-за спины заставляет подпрыгнуть.
Всего лишь очередной брауни. Он застенчиво хлопает длинными ресницами и поглаживает ладошками пушистую кисточку на хвосте.
— Как ты меня напугал, — с чувством говорю я. — Ты кто?
— Леди забыла? Я — Тасситейл. Гор-нич-на-я, — последнее слово брауни произносит по слогам с неподдельной гордостью.
Надо же, я и горничной обзавестись успела?! Мне опять хочется завыть от абсурдности происходящего, но брауни умудряется погасить подступающую истерику простым вопросом:
— Леди будет одеваться?
— Будет, если есть во что.
В моей комнате я не нашла ничего похожего на гардероб. А обсуждать эту или любую другую тему с магом было невыносимо.
Не удивившись подобному ответу — способны ли вообще брауни удивляться? — Тасситейл с натугой откатывает в сторону малоприметную дверь в дальнем углу.
Я вхожу в гардеробную комнату, встроенные в стены магические шары вспыхивают, и у меня перехватывает дыхание от восторга.
Платья, платья и снова платья — одно прекраснее другого. Строгие официальные, с минимумом отделки, но поражающие безупречностью кроя. Пышные бальные — кружево, жемчуг, вышивка. Простые домашние, выполненные из мягкой ткани, уютные и удобные даже на вид.
Батистовые и шелковые сорочки, чулки, подвязки, панталоны… Одних перчаток полсотни, не меньше. И все, все безупречного качества и красоты. Такой одежды не постыдилась бы и королева!
Рядом висят мужские камзолы и рубахи, но я едва обращаю на них внимание, завороженная открывшимся внезапным богатством.
— Что наденет леди? — спрашивает Тасситейл.
Если Элвин не соврал вчера, если сказал правду… получается, это — мое? Все мое?!
Чувствую, как по губам плывет глуповатая улыбка:
— Надо померить.

* * *

Ветер воет, прижимает входную дверь, словно сговорился с магом и жаждет не дать мне уйти из башни. Я налегаю на нее всем весом, распахиваю…
Щеки ожигает ледяное дыхание. В холл влетают снежинки, крутятся, оседают в волосах, залезают под теплый, подбитый лисьим мехом плащ.
Замираю на пороге. За спиной тепло, запах дров в камине и еще теплых булочек с кухни. Впереди только свистящая тьма, заполненная снежным крошевом. Один взгляд на нее избавляет меня от желания выйти из башни надежнее любых уговоров.
Как Элвин вернется по такой непогоде? Или его можно не ждать?
Хорошо бы он остался ночевать там, где сейчас его носят демоны.
Сквозняк выдергивает из рук створку двери, заставляет захлопнуться перед моим носом с громким стуком.
Даже сквозняк заодно с Элвином.
Бежать — глупость, я вполне это понимаю. Меня не бьют, не мучают, не обижают…
Но мне тяжело. Здесь, в этой башне, наедине с дикими вопросами, на которые нет ответа.
Или не так. Наедине с навязчивыми ответами, без вопросов.
Несколько часов назад я превратилась в кошку. Почти случайно, желая уйти от напоминаний о потерянных годах, которые сквозили молчаливыми правдивыми свидетелями в окружавших меня мелочах.
Превратилась в кошку, и дом обрушил на меня запахи. Сотни, тысячи запахов, рассказавших о забытой жизни больше, чем Элвин вчера.
Это было невыносимо! Настолько, что мне захотелось сбежать — сейчас, немедленно. Наплевав на здравый смысл и все доводы разума.
И вот: метель…
— Ну уж нет! — упрямо говорю я непонятно кому. Снова распахиваю створку и мнусь на пороге.
Был бы рядом кто-то уговаривающий меня остаться, я бы шагнула в снежную круговерть. А так — злости не хватает, чтобы решиться.
В холл влетает порыв ледяного ветра, вносит нечто огромное, белое, облепленное снегом.
Снежный ком на ножках?
От неожиданности я выпускаю дверную ручку. Дерево с такой силой хлопает о косяк, что, кажется, вся башня содрогнулась.
Ком не спеша отряхивается, осыпая снегом пол, шкафы, ковер на полу и мой плащ.
— Козел? — потрясенно спрашиваю я.
— Ме-е-е, — соглашается ком.

* * *

Я ошиблась. Не козел, а коза! Самая настоящая коза — вон какое вымя.
Крупная, больше пони. С длинной, густой снежно-белой шерстью, большими ушами и золочеными острыми рогами.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я у козы, как будто она может ответить.
— Ме-е-е.
Коза проходится по холлу, по-хозяйски оглядывается. Пробует на вкус портьеру, но почти сразу выплевывает. Встав на задние ноги, изучает содержимое полки и, покосившись на меня, чуть подталкивает фарфоровую фигурку. Та падает на пол и разбивается.
А коза снова опускается на четыре ноги, шевелит ушами и смотрит на меня. И вид у нее при этом такой невинный, что сразу ясно: она сделала это специально.
— Ты что творишь?! — возмущенно спрашиваю я, забыв, что это дом Элвина и мне не должно быть никакого дела до его вещей. — А ну пошла отсюда!
— Ме-е-е, — ехидно отвечает коза.
— Да я тебя сейчас… — я осекаюсь, внезапно поняв, как глупо со стороны смотрится мой разговор с козой.
Она снова отвечает глумливым меканьем и, задрав хвост, уходит в сторону лестницы с таким торжествующим видом, что я еле сдерживаюсь, чтобы не броситься за ней следом.
Буду я еще за какой-то козой бегать! И вообще: наверное, это коза Элвина. Вот пусть сам с ней и разбирается.
Нет, ну какая наглая тварь!
В холле после ее нашествия форменный разгром. Портьера пожевана, на полу подтаявшие хлопья снега и фарфоровые осколки.
— А ну стой! — приказываю я пробегающему мимо брауни. — Как твое имя?
— Скриблекс, леди.
Ах да! Скриблекс. Мы познакомились два дня назад.
Два дня или двадцать лет?
Неважно.
— Убери здесь, — приказываю я. И снимаю плащ, чтобы вернуть его в шкаф. К двум десяткам других плащей и меховых накидок — женских по крою и фактуре ткани.
Бежать из башни сейчас — безумие. Добрый хозяин собаку в такую непогоду не выгонит. У меня нет лошади, я не знаю города. Даже не знаю, как уйти с этой проклятой Изнанки к людям…
Медленно иду в гостиную. Можно приказать подать туда глинтвейн и булочки… а потом все-таки сбежать. Самым простым и верным способом. Залезть в кресло с ногами и погрузиться в сентиментальный роман, который я нашла в книжном шкафу среди книг по юриспруденции.
Уже пройдя комнату наполовину, я поднимаю глаза на портрет на стене и спотыкаюсь.
Снова ответы, которых я не просила.
У женщины на картине горделивая осанка королевы. Волосы убраны в высокую прическу, пышные юбки бирюзового платья спускаются волнами по креслу. Тому самому, что стоит у камина.
Голова женщины приподнята, светящийся счастьем взгляд обращен к мужчине, который стоит за ее спиной, приобняв ее за плечи. И столько заботы, столько невысказанной подспудной нежности в его мимолетном жесте, что мне хочется закричать: «Это неправда!»
Я знаю этого мужчину совсем другим. Всегда насмешливым, саркастичным, временами жестоким и холодным.
А женщина… у нее мое лицо, но я бы никогда не стала улыбаться ему так!
Подхожу ближе, разглядывая портрет. Я же его ненавижу! Как, как можно забыть и простить все, что он со мной сделал?! Как можно полюбить того, кто купил тебя, как скотину? Надел ошейник, издевался, бил — я хорошо помню эти пощечины.
И все же женщина на портрете выглядит счастливой. Это ей принадлежит комната с софой, обитой серым бархатом, на которой я провела эту ночь. Это ее книги по юриспруденции и научные трактаты заполняют шкафы. Она читает по анварски и на языке древней Эллирии. И даже пишет на них, судя по бумагам, которые я просматривала.
Ее уважают фэйри, которых я никогда не встречала. Ее любит хозяин башни. Язвительный и жестокий маг с металлической рукой.
Я чувствую, что начинаю задыхаться.
Это не моя жизнь! Не мой дом, не мой мужчина!
Ложь! Все ложь!

Элвин 

Утром братец-буря прислал мерлетту. Сиятельной регентской заднице приспичило прогуляться. Щедро поделившись с окружающим пространством своими эмоциональными, но банальными соображениями по этому поводу, я отправился во дворец.
Разумеется, стоило мне подъехать, как разыгралась метель, и поездку отменили. Я сходил с ума от беспокойства при мысли о Франческе. Что с ней? Как она? Не вляпалась ли еще куда, пока меня нет? Вчерашний вечер оставил полный горечи и бессилия осадок, но я убеждал себя, что дело в шоке.
Проклятье, ну невозможно же, чтобы она забыла все и навсегда!
Убеждал и не верил. Жизнь не раз доказывала мне: ничего не вернуть. Обретаешь на время, теряешь навсегда.
День во дворце стал настоящим испытанием. Особенно когда к нашей милой компании присоединился Марций Севрус. При виде его самодовольной рожи у меня путались мысли от бешенства. Неотступно сверлило навязчивое и самоубийственное желание выколупать ублюдку лишний глаз.
Увы, это грозило неприятными последствиями — мне, Братству и Франческе. Так что пришлось ограничиться издевками. Музы были благосклонны и подарили вдохновение, поэтому князь Церы откланялся уже через полчаса. Чуть позже сбежал и Стормур. Банально заперся в своих покоях с Исой, запретив мне, словно какому-то лакею, покидать дворец до вечера. Сволочь!
Я слонялся по коридорам, доставая всех встречных фэйри дурными манерами и язвительными шутками. Было тошно в равной мере от себя, ситуации и окружения.
За окном медленно темнело, метель превратилась в бурю, а Стормур не показывался. В довершение всего снова проснулась лиана, рассылая по телу короткие стреляющие импульсы боли. И я не выдержал.
— Какого демона ты мурыжишь меня здесь?! — почти прорычал я, пинком открывая дверь в его комнаты.
Регент был не один, но я пребывал в такой ярости, что плевать хотел на присутствие его сестры.
Стормур медленно поставил чашку и промокнул салфеткой губы. На высокомерном лице заиграла довольная ухмылка.
— Ты возвращаешь свой долг, Страж. Охраняешь меня от врагов.
— Я хожу по коридорам и порчу подданным Исы настроение. Гриска с два я смогу защитить тебя, находясь в двух сотнях футов за десятком каменных стен, — с этими словами я придвинул третье кресло и сел, не спрашивая разрешения ни у княгини, ни у Стормура. — А потом тебя загрызет какой-нибудь кабысдох, и ее высочество изгонит меня за то, что я плохо старался. Нет уж! Теперь мы с тобой будем неразлучны, как мать и младенец. Догадываешься, кому достанется роль младенца?
Хищным взглядом окинув стол и предсказуемо не обнаружив третьей чашки, бокала или еще какой емкости, я завладел молочником. Выплеснул из него молоко на диван рядом со Стормуром, налил себе травяного отвара и откинулся в кресле.
— Не правда ли, сегодня ужасная метель, — светским тоном продолжил я, гадая, как бы отпить из этой штуки и не облиться. — Не желаете ли сделать что-нибудь с этим, Ваше Высочество?
Ее губы дрогнули в еле сдерживаемой насмешливой улыбке.
— Я не вмешиваюсь в погоду без необходимости.
— По мне, так сейчас самая необходимость. Еще немного, и от всего Рондомиона останется только пара этажей моей башни.
— Да что ты себе… — начал белый от бешенства регент.
— Стормур! — окрик княгини ожег, как удар плетью. Лорд-буря глотнул воздух и замолчал, сверля меня полным ненависти взглядом.
Иса пристально взглянула на брата, потом на меня.
— Иди к своей девочке, Элвин.
Умница ведь! Восхитительная умница!
— Спасибо.
Даже не помню, когда последний раз в Рондомионе была такая буря. Мело так, что я дважды чуть не заблудился, следуя знакомым, тысячи раз хоженным маршрутом. Уже в деннике Гейл попытался укусить меня, получил тычок в морду и обиженно заржал, высказывая все, что думает о хозяевах, гоняющих лошадей по такой непогоде.
Дом встретил теплом и запахом выпечки. Я скинул облепленный липким снегом плащ, стянул сапоги и прошел, оставляя мокрые следы на паркете. Хотелось переодеться, развалиться в кресле у камина, выпить теплого глинтвейна…
Еще хотелось увидеть Франческу, но при мысли о ней накатывала совсем не свойственная мне робость.
Гриски знают, как теперь разговаривать с сеньоритой.
Вчера любые мои слова и любые действия вызывали у нее только неприятие и страх. И, сожри меня Черная, видеть отвращение на ее лице было больно.
Поэтому я направился не наверх, а в гостиную. И конечно, по паскудному закону бытия Франческа находилась именно там.
Она любовалась на портрет. А я любовался ею, захваченный болезненным ощущением утраченного счастья. Совсем недавно, пару недель назад можно было подойти, обнять ее сзади, коснуться губами виска, поймать полный любви и нежности взгляд и почувствовать, как она прижимается в ответ.
Портрет над камином висел молчаливым свидетелем прошлого, подтверждая: было, не привиделось.
— Ненавижу позировать, но ты захотела его в подарок на день рождения, — мягко сказал я.
Она вздрогнула всем телом, как воровка, застигнутая на месте преступления. Медленно обернулась, скорчила неприязненную гримасу.
— Ты вернулся?
— Как видите, сеньорита. Все хорошо?
Да, вопрос, наверное, прозвучал глупо. Но я всего-то хотел спросить не случилось ли чего в мое отсутствие.
— Хорошо?! — полным желчи голосом переспросила она. — Нет, все совсем не хорошо! Потому что я одна, в чужом городе, далеко от родных и меня убеждают, что я жена человека, которого ненавижу!
Я вытерпел это. И даже попробовал улыбнуться в ответ:
— Когда ты так излагаешь, звучит и правда не очень.
— Не очень?! — ее губы скривились так, будто она вот-вот заплачет. — НЕ ОЧЕНЬ?!
Проклятье! Ну вот как с ней общаться?!
Она зажмурилась, словно отгоняя слезы. А потом выпрямилась и гордо откинула назад голову. Я хорошо помнил эту позу и эту маску неприступной стальной леди. «Я — Франческа Рино — вызываю вас на бой!»
Никогда не любил сталкиваться с этой стороной личности сеньориты. Тяжело сдержаться и не принять отчаянный вызов, но принимать его нельзя. Мы оба понимали, к чему ведут такие сражения.
…Но мне нравилось наблюдать, как она включает некоронованную королеву с другими. Как искусно и умело гнет людей и обстоятельства сообразно своей воле и желаниям.
— Ты сказал, что я свободна, — прозвучал ее холодный голос. — Тогда я хочу вернуться в Рино, к отцу.
Наверное, я это заслужил. Когда-то давно сеньорита так и не предъявила счета. Зато теперь придется заплатить по полной.
— К брату, — поправил я.
Она нахмурилась:
— К брату?
— Твой отец умер. Риккардо уже пять лет как правитель вольного герцогства Рино, — я вздохнул. — Возможно, навестить его — хороший выход. Нужно время… Риккардо будет рад тебя видеть, Фран. И он, и Габриэла.
— Кто?!
— Его жена, Габриэла Альварес. Камилла и Алессандро тоже, наверное, соскучились по тете.
Она поникла, и я обозвал себя бессердечным ослом. Не стоило так вываливать на нее все сразу.
Парадоксально, но меня за ту сделку Франческа простила. А отца при жизни так и не смогла. Она не виделась с ним ни разу за эти годы. И на похоронах стояла прямо — гордая и равнодушная…
…а потом вечером плакала в моих объятиях. Плакала и говорила, говорила, выплескивая накопившуюся за годы обиду.
Я снова вздохнул и подошел к ней. Поддержать, если она позволит.
— Фран, прошло двадцать лет. Многое изменилось…
— Ты украл мою жизнь! — выкрикнула она звенящим от слез голосом. — Ненавижу тебя!
И выбежала из комнаты.

Глава 4. Поступь рока

Элисон 

Я проснулась от запаха еды. Прямо передо мной на огне бурлил котелок, распространяя по комнате божественный аромат. Над ним с ложкой в руке сидел фэйри, помешивал и следил, чтобы варево не убежало.
— Доброе утро!
Я буркнула что-то неопределенное в ответ. При виде Рэндольфа неожиданно накатило смущение. Вчера, в темноте, после лютой метели, все казалось таким естественным и правильным, а сегодня я не знала, как себя вести.
То есть я по-прежнему ни о чем не жалела. И с удовольствием повторила бы, хотя низ живота слегка побаливал. Но вести себя как ни в чем не бывало не получалось, хоть тресни.
— Ты голодная?
— Немного.
На самом деле я была жутко голодной. Кажется, коня готова съесть. Сырым. Но мужчинам нравятся воздушные и нежные девушки-птички, которые питаются светом и музыкой. А я хотела нравиться Рэндольфу. Так что делала вид, будто совсем не интересуюсь содержимым котелка. И Рэндольфом тоже не интересуюсь.
Он попробовал получившееся варево, одобрительно кивнул «Готово», и на следующие пятнадцать минут для меня перестало существовать что-либо, кроме миски со щербатыми краями, до краев наполненной кашей. Будь моя воля, я бы в нее целиком залезла. Расправившись с порцией, я затосковала. Хотелось вылизать тарелку, но останавливало присутствие фэйри. Маменька всегда очень ругалась, когда замечала меня за этим занятием, и говорила, что делать так — страшное плебейство и бескультурье.
После завтрака затосковала еще сильнее. Надо было как-то говорить с Рэндольфом, а я не знала как.
Он прихватил котелок и открыл дверь, впустив в дом мороз и крупные снежинки. Поставил полную снега посудину снова на огонь.
— Зачем?
— Мыть посуду.
— Я помою. — Никогда в жизни этого не делала. Но занятие вроде нехитрое.
— Лучше оденься.
— Ой… — я стала совсем пунцовой, сообразив, что так и завтракала голышом, завернувшись в одеяло. Метелью последние мозги выдуло.
И вот смысл стесняться после вчерашнего? А я стеснялась. Я как-то неправильно устроена.
Рэндольф не обращал на меня внимания. Его больше волновала ерунда вроде мытья посуды, чем вопрос, как нам смотреть друг другу в глаза. Не похоже, чтобы он вообще хотел смотреть на меня. Ну правильно: он же мне ничего не обещал. Я сама захотела, так что нечего теперь ныть.
Я уползла в угол, отвернулась, натянула грязное и до сих пор сырое платье, чувствуя себя некрасивой и ненужной. Подступали слезы. Почему все так неправильно?
Фэйри заплетал косы и следил за пузырьками, медленно вскипавшими на водной глади. Опять весь отстраненный и чужой. Осколок другого мира. Что я для него?
— И что дальше? — выдавила я, садясь рядом.
— Метель продолжается. Придется провести здесь еще сутки, — вроде бы ответил, да я не о том спрашивала. Не понял или сделал вид?
Рэндольф снял котелок с огня, взял миски.
— Дай я! Ты же готовил.
Он пожал плечами, подвинулся. Я мыла миски, и слезы капали в котелок с водой. Очень трудно плакать молча.
Закончила. Встала, чтобы отнести утварь, и наткнулась на Рэндольфа.
— Элисон, в чем дело?
Как объяснить, в чем дело, когда сама не до конца понимаешь?
— Ни в чем.
— Почему ты плачешь?
— Я не плачу. Просто… — тут я не выдержала и все-таки заплакала в голос. И стоило столько терпеть?
На лице фэйри застыло сосредоточенное выражение.
— Я не понимаю.
— И не надо!
Я отвернулась от него и уползла в дальний угол — рыдать и чувствовать себя несчастной. Терри больше нет, никто меня не утешит.
Он подошел, встал за спиной, сбивая весь настрой. Когда плачешь и кто-то смотрит, всегда плачется на публику.
— Я что-то сделал не так, или у тебя просто такое настроение?
— Настроение. Уйди отсюда! Оставь меня в покое!
Он и правда ушел. Совсем. Собрался и вышел.
Следующие несколько часов я металась по дому, сходя с ума от беспокойства. Даже не плакала — слишком переживала, что Рэндольф больше не вернется или что с ним что-то случится. Чудом удержалась, чтобы не побежать искать его в метели. Когда фэйри вернулся, весь в снегу, промерзший и мокрый, сначала обняла его, а потом накинулась с упреками. Как он посмел уйти и оставить меня одну?
Потом вспомнила, что он весь промок, и потащила к огню — греться, переодеваться. Рэндольф покорно подчинялся и молчал. С лица его не сходило выражение крайнего изумления и легкой опаски. Должно быть, в эти минуты он вспоминал все слухи, что ходили о безумной Элисон Майтлтон, и думал, что некоторые из них не были досужими сплетнями.
— Элисон, что происходит? — наконец спросил он. — Что с тобой? Ты на себя непохожа.
— А с тобой что? Почему ты с утра такой? Почему ты ушел? Почему тебя так долго не было? Ты на меня обиделся, да?
Фэйри хлопал глазами под градом вопросов. Последний его и вовсе ошарашил:
— Я? На тебя?
— Я для тебя вообще хоть что-то значу? — жалобно спросила я. И зажмурилась.
Он начал смеяться. Это было невыносимо. Я зажала руками уши и метнулась в сторону двери, но он был быстрее. Секундой позже меня впечатало спиной в стену. Справа и слева руки, не сбежать.
— Дурочка, — сказал он ласково. Совсем как Терри. — Ты даже не представляешь…
А потом мы опять целовались. Рыча, вгрызались друг в друга, не в силах оторваться, в каком-то безумном, лихорадочном желании. И вместе сдирали с меня это дурацкое платье.
Все было торопливо, без долгой прелюдии, на скомканных, кое-как брошенных у очага одеялах. Он вошел в меня так резко, что я вскрикнула. Даже слезы выступили. Все-таки больно не только в первый раз… или он просто был слишком большим для меня…
Полный раскаяния стон «Прости, Элли, пожалуйста, прости. Больно?».
— Все хорошо. Просто… не так быстро, ладно?
Было хорошо. Невероятно, мучительно хорошо. Сотни поцелуев, которыми он покрывал мое тело, искаженное страстью лицо, хриплый голос, повторяющий мое имя. Глубокие сильные толчки, белые костяшки вцепившихся в край одеяла пальцев.
И снова была жаркая, судорожная волна. Полет, падение, когда забываешь все в бездумном наслаждении. И ответный стон.
Рэндольф обнял меня, притянул к себе, обхватил так, словно пытался укрыть от всех невзгод этого мира. А я, дурочка, вдруг снова захлюпала носом. От облегчения. И от обиды, что я его совсем не понимаю.
— Не знаю, что на меня нашло, — пожаловалась я.
— Кажется, я знаю. Прости.
— За что?
— Я не сказал. Ты важна для меня. Важнее всего остального, что было или есть в моей жизни.
Я изумленно приподнялась, поймала взгляд Рэндольфа, и мне стало странно.
На меня никогда в жизни так не смотрели! Никто. В этом взгляде отражались и любовь, и восхищение, и забота, и нежность, и еще тысячи разных «и», выразить которые мне недостало бы слов. Так не смотрят на любимую женщину. Так смотрят на единственного, обожаемого ребенка. На статую божества. На что-то, что превыше жизни.
И я внезапно ясно осознала, на что намекали оба фэйри. Рэндольф помогает мне совсем не из-за Терранса.
— Рэндольф, что это такое? Почему?
— Что «почему»?
— Почему ты так… ко мне?
Он все понял. И не стал играть словами, как Терри.
— Ты моя судьба, Элисон. Но не бойся. Это не значит, что я — твоя.
— Не бывает так, чтобы кто-то был чьей-то судьбой! Это для поэтов.
— Бывает, — спокойно возразил фэйри. — Моя жизнь и все, чем я владею, — твои. Я убью и умру за тебя.
— Это потому что мы… — я вспыхнула, не зная, как приличнее назвать то, чем мы только что занимались.
— Нет. Это ничего не меняет. Я не мог бы любить тебя больше. Или меньше.
Я вскочила и теперь хватала ртом воздух, не зная, что сказать. В голове было пусто. Все это как-то дико, чудовищно дико. Юной леди полагается растаять от счастья, услышав подобные слова; меня же брал животный ужас и жалость. Так нельзя! Просто нельзя.
— Я не хочу так… это слишком много. Мне столько не надо.
— Это не зависит от нас. И ты ничего не должна взамен.
Рэндольф сел и привлек меня к себе, заставляя опуститься рядом с ним на одеяло. Взял мое лицо в свои ладони.
— Пойми, Элисон. Свобода — человеческая ценность. Все фэйри предназначены чему-то. Быть обреченным на тебя — не худшая участь.
— Судьба, — горько сказала я. — Как-то многовато судьбы в последнее время, не находишь?
А потом я вспомнила все, что Рэндольф говорил раньше про судьбу. И вдруг — так не вовремя и страшно — всплыло в памяти сумбурное видение у Блудсворда.
— Нет! — губы еле шевелились от ужаса. — Ты ведь не это имел в виду, когда сказал, что вы с Терри разделили судьбу?
Он молча смотрел на меня и улыбался мягко, чуть виновато.
— Не это? Правда, Рэндольф?
— Я изменил не только свою судьбу. Брату тоже досталось.
— Нет! Ты не можешь… ты не должен… Ты не смеешь умирать за какую-то там «королеву Элисон»! Ты должен жить! Я отпускаю тебя, не надо такой службы.
— Я не твой вассал, Элисон. Ты не можешь отпустить меня или приказать.
— Тогда я прогоню тебя.
— Я не уйду.
— Тогда… тогда я… — у меня в мыслях была полнейшая сумятица. Я знала только одно: я хочу, чтобы Рэндольф жил. Желательно со мной, но это необязательно. Просто мне так надо, чтобы он был. Просто без него — такого спокойного, упрямого, немногословного и надежного мир будет гораздо хуже, чем есть сейчас.
— Если ты любишь меня, как говоришь, ты уйдешь.
— Я не уйду. Можешь считать, что я тебя не люблю.
— Я возвращаюсь в Сэнтшим.
— Я поеду с тобой.
Мне захотелось кричать. Ну как, как можно быть таким упрямым ослом?!
— Не смей взваливать это на меня! Не хочу отвечать за твою смерть.
— Ты не отвечаешь. Это моя судьба, не твоя.
— Не хочу, чтобы еще кто-то умер за меня. Я того не стою.
— Стоишь, — сказал он с абсолютной убежденностью. — Ты стоишь гораздо большего.
— Замолчи, ты, придурковатый самоубийца. Я не хочу, чтобы ты умирал, слышишь?!
Рэндольф вздохнул:
— Думаешь, я хочу? Я люблю жизнь. Особенно сейчас. Я счастлив, Элисон. Обидно умирать, когда каждая минута наполнена смыслом.
Лучше бы он меня ударил, честное слово.
— Тогда почему? — почти прорыдала я, в отчаянии от его непробиваемости.
— Я знаю очень много легенд о тех, кто пытался избежать своей судьбы. И ни одной о том, кому бы это удалось. Я — воин и приму ее достойно.
— Подожди, — память уцепилась за подсказку, что он дал мне раньше. — Ты сказал, что изменил свою судьбу. Значит, это возможно?
— Да. Я должен был стать главой клана Танцующих-с-Ветром, но сыграл с силами, которых не понимал. И изменил предназначение для себя и своего брата. Я не ведал, что творил. Тот, кто помогал мне, тоже. С роком можно играть, но нельзя выиграть. Даже боги покорны ему, — он взял меня за руку. — Пожалуйста, Элисон. Не надо больше. Мне тяжело.
— А мне, думаешь, легко? Ты — бесчувственный кусок железа! Прямо как твои ножики.
Рэндольф усмехнулся:
— Ты права. Душа воина — его оружие.
— Сколько у нас времени, Рэндольф?
— Не знаю. Быть может, годы, — он отвел глаза.
— Это ведь неправда. Все будет уже совсем скоро, да?
— Я не знаю. Я даже не знал, к чему приведет этот путь, пока Терранс был жив.
Вот что такое отчаяние. Когда нет возможности спасти или защитить близкого человека. Когда нет выхода. Когда дергайся — не дергайся, а судьба неотвратимо приближается, и ты чувствуешь затылком ее холодный внимательный взгляд.

* * *

Мы больше не возвращались к этой теме. Я как-то прямо разом поняла, что бесполезно. Можно сколько угодно плакать, упрашивать, дуться, кричать и делать нам двоим больно — Рэндольф не отступит. Будет виновато улыбаться и терпеть, сколько нужно. А если я потом сменю гнев на милость, сделает вид, что ничего не было.
Если бы я могла, сделала так, чтобы он меня разлюбил. Разве это любовь, когда нет выбора? А может, выбор и был, просто фэйри не хотел его видеть.
Наверное, надо было не разговаривать с ним, показывать, как я зла, как не могу смириться со всем этим бредом про «судьбу». Но я ужасная эгоистка. Мне хотелось его целовать и таять в объятьях. Просто от осознания, что наша близость может оборваться, обязательно оборвется, что все это не навсегда и закончится совсем скоро, Рэндольф в одночасье стал мне бесконечно дорог и важен. И я пыталась на прощанье подарить ему все, что могла, в глупой надежде, что судьба посмотрит на наше счастье и даст нам шанс. Известно же, что в сказках только так и бывает.
— Человеческих сказках, — поправил меня фэйри. — Люди — мастера обманывать себя.
Непогода продолжалась еще два дня, и все это время мы почти не вылезали из постели. Любили друг друга до изнеможения, как одержимые.
Это было удивительно. Я и подумать не могла, что близость между мужчиной и женщиной так прекрасна. И дело было не только в удовольствии.
Рэндольф брал меня, как дорогой подарок, как величайшую драгоценность. Я видела, чувствовала, что для него в эти мгновения я важнее всего на свете. И отчаянно старалась вернуть ему это чувство, отдаваясь целиком, без остатка.
Я хотела понять его, молчаливого и замкнутого. Познать если не душу, то тело — не зря же он сказал, что душа и тело едины.
Он удивился, когда я, краснея и запинаясь, сказала об этом. Но смеяться не стал:
— Конечно, Элисон. Чего ты хочешь?
— Просто лежи смирно. И говори, как приятно, ладно?
Я двинула ладонью вниз, изучая заново переплетение мышц на поджаром теле и вязь шрамов. Рэндольф и правда был похож на один из своих клинков — полный стремительной и певучей силы. Даже сейчас, когда он лежал обнаженный, полностью отдавшийся моим прикосновениям.
Пальцы скользнули вдоль шрама на груди — тонкий, чуть выпуклый, он обрывался немного выше светло-кофейного соска.
— Это было больно?
— Терпимо.
— А почему ты не убрал его магией?
Я уже знала, что магия так может. Приведенный Рэндольфом маг так искусно поколдовал над моей спиной, что я, сколько ни искала, не смогла найти и следа от когтя гриска.
Он равнодушно пожал плечами:
— Не мешает.
— А почему на спине их больше?
На спине у него были сплошные рубцы. И не такие, как спереди, а толстые, чуть выпуклые.
— Я бы не хотел говорить об этом, Элисон.
Ну и ладно.
Я наклонилась, поцеловала его в плечо, пробуя кожу на вкус. Прошлась языком вдоль шрама, спустилась к съежившемуся соску. Как он это делал так, что я просто млела и таяла? Кусался, но не сильно?
Фэйри вздрогнул. Чуть напряглись мышцы, участилось дыхание. И мне это понравилось. Ужасно понравилось, что он — такой сильный в бою и такой беззащитный сейчас, со мной.
От него пахло полуденным лугом. И еще чуть-чуть мелиссой. Совсем не человеческий, но приятный запах. Я потерлась щекой о его грудь. Там, где не было шрамов, кожа у Рэндольфа была гладкая, без волос. И на подбородке тоже.
— А почему у тебя не растет борода?
Он улыбнулся своей особенной хорошей улыбкой:
— У всех фэйри не растет. Борода и волосы на теле только у людей.
— Ой… — я тут же подумала, что у меня и правда растут волосы на ногах. И в подмышках. Никогда не думала, что в этом есть что-то неправильное, а тут стало ужасно неловко. — Тебе неприятно, да?
— Приятно. Продолжай.
Я сначала не поняла, о чем он, а потом перевела взгляд на свою руку. Она как будто самовольно в этот момент поглаживала кубики пресса и, кажется, собиралась спуститься ниже.
— Я не про это, — сказала я, краснея. И продолжила, как он просил, обхватив пальцами напряженную плоть.
— Неважно, — простонал он. — Не останавливайся.
И не собиралась. Меня с головой захватили новые ощущения. Он чуть пульсировал, откликаясь на нажим моих пальцев, и я поразилась, какой он большой. Неужели вся эта… штука? Да, штука — помещалась во мне?
Его рука легла поверх моей, заставляя сомкнуть крепче пальцы. Фэйри двинул ее вверх и снова вниз, и я ладонью ощутила переплетение вен под тонкой кожей.
— Вот так. Так приятно, Элисон.
Наверное, я ужасная развратница, потому что его прерывающийся шепот отозвался в моем теле короткой сладкой судорогой внизу живота. Я двигала рукой, не отрывая взгляда от его расширенных зрачков, и до смерти хотела ощутить его сейчас в себе, внутри.
Словно угадав это мое желание, Рэндольф потянул меня к себе, заставляя лечь рядом. Поцеловал, чуть прикусив нижнюю губу, требовательным и нежным поцелуем. Потом перевернул на живот и вошел. Ворвался резко, вызвав восторженный стон.
Мне уже не было больно от нашей близости. Даже когда он двигался быстро, входил глубоко и сильно, я вскрикивала не от боли, а оттого, что было хорошо.
Так хорошо, что словами не передать!
— Я не про это спрашивала, — упрямо продолжила я, устраивая голову на его плече, когда мы закончили, нацеловались и даже немного отдохнули. — Вот я — человечка. И ноги у меня волосатые. Тебе не противно?
Он бережно поднес мою руку к губам, поцеловал ямку на ладошке.
— Ты прекрасна, Элисон.
Его голос был тих и очень серьезен.
Еще мы болтали. В основном я, конечно. Рэндольф слушал. Но когда получалось разговорить его, я словно проваливалась в иную реальность. Фэйри не был искусным рассказчиком, но убедительная простота, с которой он приоткрывал свой пугающий и манящий мир, заставляла слушать, забыв обо всем. Упомянутое между делом «И князь отдал своего младшего сына в уплату долга» говорило о жизни фэйри больше, чем сотня цветастых сказок.
Мне бы хотелось, чтобы метель не прекращалась никогда. Крохотный домик казался единственным безопасным островком в злом мире, спешащем отобрать то немногое ценное, чем я еще владела.
А на третий день выглянуло солнце, резко потеплело, и Рэндольф велел немедленно собираться. Он опасался, что кто-то из путешествующих фэйри захочет остановиться на ночь в нашем шельтере. Любая встреча с его сородичами означала расспросы и многократно увеличивала вероятность погони.
Уходили мы через мир людей. Рэндольф твердо решил не показываться лишний раз на Изнанке. Меня это тревожило: денег оставалось совсем немного, а фэйри, кажется, не понимал, что в моем мире нет бесплатных гостевых домиков вдоль всего тракта, чтобы путникам было где обогреться и переночевать. Да и мысль о возможной реакции поселян, если они разглядят получше внешность моего спутника, внушала ужас. Представлялась озверевшая толпа с дубьем и одинокий воин с двумя короткими мечами.
И еще я ни на минуту не переставала думать, как бы уберечь этого упрямого осла от судьбы, в пасть к которой он лез с такой обреченной настойчивостью. Думала, думала, а решение пришло внезапно. Само собой.

Глава 5. Осколки

Франческа 

— Впусти меня, — умоляет тот, за стеной, на разные голоса. 
Удар. Еще удар.
— Впусти, Фран! Пожалуйста! 
Я сижу на полу у двери. Я всегда появляюсь здесь, возле запретного, запертого. Страшного за тонкой деревянной преградой.
Оно ломится каждую ночь. И чтобы сбежать от него, надо пройти по осколкам.
Встаю. Ступаю, оставляя кровавые следы. Весь пол усеян битым стеклом, а я босая. Босая, в ночнушке — как засыпала.
Помню этот сон. Он повторяется раз за разом. Тягостный, пугающе правдоподобный. Словно и не сон вовсе.
Смести бы мусор на полу, да нечем. Не руками же…
Делаю шаг, стопу сводит от боли. Закусив губу, выдергиваю впившийся осколок. Кровь капает на пол — горячая и липкая, она растворяет кусочек битого зеркала в моих руках, как льдинку.
На секунду меня пронзает острое чувство утраты. Я вдруг понимаю, что все — навсегда. Его не вернуть.
Не хочу избавляться от них! Не такой ценой!
Пустая рама напротив. Несколько кусочков зеркала засели в тяжелом металлическом ободе.
Почти бездумно я поднимаю с пола осколок. И подношу к другому, который торчит острым скалистым пиком, повторяя своим изгибом контуры куска стекла в моих руках…
Подходит.
Смогу ли я собрать заново это зеркало?

Я передумала возвращаться в Рино. Буду чужой там. Племянники? Жена брата?! Того самого Риккардо, к которому я приходила после его ссор с отцом, чтобы ободрить?!
Но куда мне еще бежать из заснеженного северного ада?
Никому не нужна… Изгнанница…
— Останься, Фран, — просит человек, который купил меня у моего отца.
— С чего бы мне это делать? — зло спрашиваю я, терзая стейк ножом.
Я уже знаю, что маг не скажет гадость. Не попытается поставить меня на место в ответ. И вижу, чувствую, пусть он и пытается это скрывать, как он страдает от моей холодности.
Глядя на это, я чувствую особую садистскую радость. Это все равно что отрывать крылышки мухе.
Очень большой и очень опасной мухе, которая совсем недавно пребольно кусалась.
— Женщине рискованно без мужской защиты. Ты и сама могла в этом убедиться.
Еле удерживаюсь, чтобы не зашипеть. Это подло с его стороны — напоминать про насилие!
— Останься, — продолжает он, словно не заметив моей злости. — Если не хочешь жить на Изнанке, я куплю тебе дом. У тебя будет столько денег, сколько нужно, моя защита и покровительство в любом из миров и свобода заниматься всем, чем пожелаешь.
— И зачем тебе это?
— Хочу знать, что с тобой все в порядке.
— С чего бы это такое беспокойство?
— Потому что я тебя люблю.
Он произносит это спокойно, буднично. И над столом повисает молчание.
Мне признавались в любви однажды… Лоренцо. Я помню, как это было: дрожащий голос, бледное лицо, потные ладони. Тогда я поверила — невозможно было не поверить, глядя на него…
Помню сладкий миг торжества сразу после его слов. Я понимала, каково это для Лоренцо — открыться и ждать в тайном страхе решения женщины. И я бы никогда не ударила беззащитного, но само понимание моей власти над мужчиной в тот момент опьянило.
В словах и тоне Элвина сейчас нет ни мольбы, ни безумных надежд, ни безмерного восхищения. Так не говорят о любви! Так — спокойно, между делом — просят передать соль или рассуждают о преимуществах псовой охоты перед соколиной!
Хотя нет! Что это я?! Об охоте мужчины вспоминают с куда большей страстью!
Значит, соль.
— Как жаль, что я не могу ответить вам тем же, сеньор, — тяну я полным яда голосом. — Вы мне отвратительны.
Морщится, чуть заметно.
— Я знаю. Ты говорила.
— Если вы надеетесь, что я сменю гнев на милость, то зря.
— Не надеюсь, — он закрывает глаза и стискивает руку на подлокотнике кресла. — Но я хочу позаботиться о тебе.
— А если я пожелаю выйти замуж? — продолжаю я пакостным тоном.
Элвин распахивает глаза. На мгновение я ловлю на его лице выражение отчаяния и неверия, потом он просит сквозь зубы:
— Фран, прекрати.
— Не называй меня так, сколько раз говорила! Это имя для близких.
— Хорошо, сеньорита Рино, — холодно отвечает он, промокнув салфеткой губы. — Обдумайте до завтра мое предложение, а пока предлагаю вернуться к ужину.
Мне отчего-то совсем не радостно слышать эти слова. Словно он опять меня обыграл, обманул. Как с признанием.
— Я хочу забрать свою одежду из твоей комнаты, — продолжаю я в надежде, что он примется убеждать меня этого не делать.
Пожимает плечами:
— Хорошо.
— Я хочу замок на свою спальню!
— Ладно.
Это становится уже нелепым! Как бы пронять его посильнее?!
— Сними ошейник! — требую я, шалея от своих слов.
— ЧТО?!
— Сними его! — оттягиваю кожаную полоску. — Свободные женщины не носят таких украшений.
— Фран, я же объяснял…
— Что он не дает мне стареть, — заканчиваю я за него. — А может, я хочу состариться?! Хочу прожить обычную человеческую жизнь, а не прозябать с тобой вечность в роли непонятно кого?! Хочу детей! Как я объясню ошейник своему будущему мужу и его родным?
Он снова закрывает глаза и делает несколько медленных вдохов, словно пытаясь успокоиться.
— Сними его, — повторяю я с тайной садистской радостью. — Немедленно!
— Тогда ты состаришься и умрешь, — словно через силу говорит Элвин.
— Когда-нибудь. Люди смертны. И стареют.
— Послушай, Фран… сеньорита Рино! Ошейник — просто кусок кожи. Я клянусь, что никогда не воспользуюсь…
Не снимет!
Конечно же, не снимет!
Я вскакиваю в радостном возмущении.
— Это мое право! Ты сказал, что я свободна. Ну да, конечно! Свободна, пока делаю то, что тебе удобно, правильно?! А если… — я прерываюсь, чтобы набрать воздуха и привести в порядок спутанные мысли.
Элвин тоже встает. Медленно отодвигает кресло.
— Если что не так, то… — неуверенно продолжаю я.
Мне не нравится выражение на его лице. Какое-то оно…
Опасное.
— …получается, я все равно рабыня, — совсем тихо заканчиваю я.
Он подходит, становится совсем рядом, берет меня за плечи… Я смотрю на него снизу вверх, по телу бежит мелкая дрожь.
От страха? Или от возбуждения?
В голове вдруг мелькает картинка — обрывок воспоминания из той невозможной жизни, которую я не жила. Непристойный и сладостный, как бывает сладок порок.
…это было здесь, прямо здесь, на обеденном столе. Мы не дошли до спальни. Не захотели. 
Грязная случка, как у двух животных. Но внезапно вспыхнувшая память безжалостна, она сохранила наслаждение и нежность к мужчине рядом — безмерную, как теплое южное море…
Элвин нависает надо мной, глаза сверкают двумя кусками голубого льда. Что, что сейчас сделает этот ужасный человек?! Я донимала его весь вечер, расплата должна быть ужасна.
Ударит? Попробует поцеловать?!
Мне хочется, чтобы он выбрал второе. Конечно, я вырвусь и оболью его презрением и отвращением.
Но я хочу этого.
Молчание сгустилось — хоть ножом режь. Я все так же смотрю на Элвина снизу вверх, забыв, как дышать.
…Пусть поцелует! Пусть вправду попробует поцеловать. Может, я даже не стану вырываться…
Он с непроницаемым лицом расстегивает ошейник и отшвыривает его в сторону.
— Сеньорита свободна, — скучным голосом объявляет мой хозяин. — А теперь позвольте, леди, я откланяюсь. Не голоден больше.
Я вслушиваюсь в звук его шагов на лестнице, и мне хочется разреветься от обиды.

Элисон 

Я сбежала от него утром, перед завтраком. Лучше было сделать это ночью, но у Рэндольфа слишком чуткий сон. А так он ничего не заподозрил, когда я вышла, вроде бы на минутку. Успела добежать до уже оседланной лошади прежде, чем воин спохватился. Сунула загодя написанное письмо в сумку его коня. И ушла по Изнанке.
Не умей я ходить между двумя мирами, я бы, конечно, от Рэндольфа никогда не смогла сбежать. Было немного страшно, но больше за него: как он будет один, среди людей, без знания, как и что у нас устроено, со своими слишком приметными глазами и без возможности в любой момент попасть в привычный мир. Но я надеялась, что фэйри справится.
Так у меня разом появилась целая куча новых проблем. Как будто прежних было недостаточно. И главным вопросом стало — что же делать дальше? Возвращаться домой? Нельзя, там Блудсворд. Пытаться как-то устроиться на Изнанке? Сразу вспоминались слова Терри о том, что «ничейный человек — добыча». Наверное, мой друг не был так уж неправ, запугивая меня. После его страшилок я тысячу раз подумаю, прежде чем доверять первому встречному из волшебного народца. Рассказы Рэндольфа тоже не внушали особой надежды. Мир Изнанки был по-своему справедлив, но жесток. Мириады связей и взаимных договоренностей пронизывали его, у одного только слова «долг» здесь были десятки синонимов. Обязательства, традиции и сила личного клана — три столпа, на котором строилось общество фэйри. Одиночка здесь не стоил ничего.
Оставалось прятаться в привычном мне человеческом мире. От Блудсворда и от Рэндольфа сразу: в том, что фэйри будет меня искать, сомневаться не приходилось. Но была одна проблема: у меня почти не осталось денег. С десяток жалких медяшек, что позвякивали в кошельке, при самом экономном подходе должно было хватить на неделю.
В ближайшем городе я продала седло, увеличив свой капитал вчетверо. Больше, кроме лошади, продавать было нечего. Разве что еще флейту Рэндольфа.
Замшевый чехол я нашла, просматривая вещи из переметной сумки. Внутри чехла пряталась разобранная флейта. Благородное темное дерево, серебряные клапаны. Даже дыхание перехватило от ее строгой, безыскусной красоты. Руки сами потянулись собрать это чудо. У нее был низкий бархатный голос, негромкий и теплый. Я прильнула к ней губами, прошлась пальцами по клапанам, вслушиваясь в певучее звучание, и подумала, что скорее продам последнее платье, чем флейту моего воина.
А вопрос, где и на что жить, оставался без ответа. Возможно, плебейство у меня действительно в крови, потому что я всерьез обдумывала, не наняться ли на какую-то работу. Но проблема в том, что я, как благородная леди, почти ничего не умела. Я даже кашу сама сварить не могла. И никогда в жизни не занималась стиркой или уборкой. Кто наймет такую беспомощную нескладеху?
В списке доступных мне занятий оставалась профессия, которую иронично называют «древнейшей». Но я и здесь оказалась никчемной. При мысли о том, чтобы продавать свое тело за деньги, накатила такая дурнота, что стало понятно: не смогу. Просто умру от отвращения.
Еще одним источником тревоги стала дорога, на которой я чувствовала себя мишенью в поле. Не терпелось покинуть тракт, тянувшийся без ответвлений до самого Братсмута. Чтобы Рэндольф не нашел меня, я старалась большую часть пути идти по Изнанке. К счастью, здесь тоже была дорога — почти неразличимая, занесенная снегом, но все же дорога.
Дубы и буки смыкали над ней обледенелые ветви, ветер крался вдоль тракта и протяжно тянул одну унылую ноту. Чуть поодаль лес сливался в единую массу, недобро следившую за моим продвижением по припорошенной тропе. Черные полосы веток на кипенно-белой простыне неба и рыхлый серый снег, как пепел, под копытами коня. Мое неуемное воображение, а может, душевный недуг впадали в буйство: казалось, я еду по сожженному краю, сквозь строй мертвецов, скрестивших мечи над моей головой.
Было страшно. Я поминутно ждала, что из леса выползет какая-нибудь пакость и попробует меня сожрать, но так и не дождалась.
Ездить без седла надо уметь. Я дважды упала, и повезло, что оба раза только ушиблась. К вечеру адски болело все тело, особенно ноги, и я еле могла ходить.
Показалось, что в подступающих сумерках на обочине мелькнул силуэт хижины. Я заставила Нелли свернуть с дороги и после часа блужданий по окрестным кустам все-таки вышла к шельтеру. Почти такому же, как тот, в котором мы провели не долгие три дня. Я с гордостью подумала, что могу сама о себе позаботиться — даже ужин пригорел совсем немного. Возможно, я не так безнадежна, как казалось.
Наутро гостеприимный домик пришлось покинуть. Я направила лошадь туда, где, по моим расчетам, должен был находиться тракт, но дороги так и не встретила. Через полтора часа блужданий продолжать делать вид, что все это милая прогулка по зимнему лесу, стало невозможно. Я заблудилась.
— Так, спокойно! Без паники, Элли, — сказала я вслух, подражая Терри, в тщетной попытке унять сосущую тревогу, свившую гнездо где-то в животе. — Сейчас мы все решим.
Нелли фыркнула. Даже ей мои потуги показались неубедительными. Я несколько раз глубоко вдохнула, унимая страх. Вокруг стояла недружественная, настороженная тишина, порой нарушаемая неясными шелестами и скрипами. Лес спал вполглаза, приглядывая за мной — чужачкой.
— Не смейся, — укоризненно сказала я Нелли. — Лучше давай подумаем: что бы на моем месте сделал Терри?
Положим, Терранс в такую ситуацию просто не попал бы. Это и лошади понятно.
— Можно начать с того, где север…
Отзываясь на мои рассуждения, из-за спины раздался негромкий, очень неприятный, поскрипывающий шорох. Сначала тихий, на грани слышимости, он постепенно нарастал. Мне стало страшно. Внутри мгновенно возникло твердое знание, что я не хочу встречаться с источником этого звука. Нелли была согласна со мной: она испуганно пританцовывала на месте, косилась и вздрагивала. Приходилось отчаянно цепляться за ее шею, чтобы не упасть.
— Пошли отсюда, — скомандовала я лошади шепотом и дала шенкеля, уже не заботясь, где тут север. Лишь бы подальше от подозрительных шорохов. В этот момент звук прекратился. Над ухом свистнуло, жалобно заржала Нелли, и лес слился в бесконечное мельтешение черного на белом.
Каким-то чудом мне удалось удержаться при первом рывке. Я распласталась по спине лошади, цеплялась за нее бедрами, коленями, руками до судороги в мышцах. Над головой хлестали ветви, перед глазами все тряслось и кружило, вызывая дурноту.
Не возьмусь сказать, сколько времени продолжалась эта скачка через зимний лес. Возможно, несколько минут, но мне показалось, что они растянулись на часы мучительной пытки. Окончилось все предсказуемо, как и должно было с такой неудачницей, — я не удержалась. Чувствуя, что соскальзываю, в отчаянной попытке удержаться уцепилась за переметную сумку и рухнула в сугроб вместе с ней.
Резкая боль в правой лодыжке показала, что запас злых случайностей на сегодня еще не исчерпан. Я ойкнула, ощупывая ногу. Кажется, она не была сломана. Просто болела. Охая и утирая слезы, я поднялась, огляделась.
Вокруг стеной стоял заснеженный лес.
Проще всего было бы не дергаться. Количество преследовавших меня бед превысило любую разумную меру и взывало к тому, чтобы сдаться. Но разве честно было бы сделать так по отношению к Терри? Пусть я не просила друга о самопожертвовании, я не могла просто вышвырнуть его подарок. Поэтому, подождав лишь самую малость, пока пройдет боль в лодыжке, я захромала по лесу.
Я не знала, куда иду. Не знала, будет ли впереди спасение. Я только знала, что оставаться на одном месте — верная смерть от холода, поэтому шла, проваливаясь в снег по колено при каждом шаге.
Сначала стало тепло. Потом жарко. Струйки пота стекали по лбу, неприятно щекотали спину. Лодыжка болела все сильнее. Ныли мышцы, переметная сумка оттягивала плечо и руки. Я поминутно останавливалась, чтобы отдышаться, и снова шла вперед. Ни о чем не думая, ничего не ожидая, на одном упрямстве.
Прошла вечность, потом еще одна. Силы вот-вот должны были кончиться, но каждый раз их хватало, чтобы сделать еще один шаг, и я делала его. В какой-то момент под ногами появилась тропа. Я даже не обрадовалась этому, просто отметила про себя, что идти стало легче. Потом путь опять усложнился — тропа вела на вершину холма. Я переставляла ноги, слишком изможденная, чтобы думать, куда и зачем иду. Дышать было трудно, перед глазами все плыло, и каждый перенос веса на правую ногу отзывался резким всплеском боли, но я шла. В висках билась вычитанная где-то мысль «Дороги ведут к тем, кто их строил».
На вершине я остановилась утереть пот со лба и оглядеться. Внизу расстилался пушистый серебряный ковер, а прямо передо мной возносились к небесам седые острые менгиры, отмечая границы святилища.

Глава 6. Полотно судьбы

Элисон 

Небо нависало над менгирами вогнутой чашей. Свободная от снега площадка на вершине холма раскрывалась навстречу небу, вызывающая в своей наготе. Замшелые камни, что опоясывали холм полукругом, справа и слева упирались в серую скалу причудливой формы, у подножия которой стоял алтарь.
Здесь даже пахло по-другому. Не морозом и лесом, но мокрым камнем и почему-то грозой.
Я прошла меж двух каменных стражей и ступила на промороженную, бесснежную почву в клочках пожухлой травы. Это место… в нем было что-то знакомое, словно я бывала здесь, да позабыла — все стерлось, выветрилось из памяти.
Разошлась сплошная пелена над головой. Из облачной толщи упало несколько косых солнечных лучей, подсвечивая путь к жертвеннику и сам алтарь — прильнувший к телу скалы, темный и бесконечно древний. Над ним нависала фигура, высеченная в скале. Просторный балахон скрадывал ее очертания также, как капюшон скрывал лицо. Бедра статуи перетекали в необработанный камень, словно неизвестный скульптор поленился доделать работу до конца.
Но больше всего меня поразили тяжелые кандалы на протянутых вперед по-женски тонких запястьях.
Нерешительно, сама до конца не осознавая, что и зачем я делаю, я подняла руку и коснулась ее руки. И мир моргнул…
Скала дрогнула, подернулась рябью. Показалось — сейчас осыпется, но нет. То, что мнилось прочным камнем, разлетелось в воздухе хлопьями пепла. Мириады чернокрылых бабочек в едином порыве взмахнули крылами, поднимаясь в воздух, и небо — не разобрать уже, жемчужное небо Изнанки или белесые небеса привычного мира, — враз потемнело от их крыльев, а воздух наполнился треском.
Несколько бабочек пронеслось прямо перед моими глазами — гладкое, блестящее тельце и бритвенно-острые края крыльев, загнутых хищным полумесяцем. Ни одна не коснулась меня: поднявшись в воздух, они растаяли в нем, напоив небо кобальтовой синью.
Там, где раньше была скала, возвышалась огромная, невероятная машина. Сплетение зубчатых колес, ремней, противовесов, грузов, рычагов, маятников и циферблатов. Казалось, безумный изобретатель просто взял набор деталей и соединил их в одно целое без цели и смысла. И все это тихо позвякивало, тикало, крутилось и работало само собой.
Статуя чуть шевельнулась, стукнули друг о друга звенья каменной цепи. А затем она опустила руки и обернулась ко мне. Я не видела ее лица под сумраком капюшона, но чувствовала пронзительный взгляд — всей кожей, каждым волоском. Казалось, она смотрела не на тело, но глубже, в самое сокровенное.
Стало немного боязно, но страх этот был далеким, каким-то ненастоящим. Словно принадлежал не мне.
Если что — убегу. Она же в камень вросла — не догонит.
— Ты пришла, чтобы отпустить меня, — прошелестел бесплотный голос.
Она не спрашивала. Утверждала.
— Нет! — это вырвалось у меня самой собой, вперед любых мыслей. А внутри тут же родилась уверенность, что отпускать ее никак нельзя. — А ты кто?
Ее смех походил на хруст гальки под ногами.
— Взгляни, и узнаешь.
Звенья цепи снова стукнули друг о друга, когда она подняла руки, чтобы откинуть капюшон.
Я зажмурилась от ужаса и вцепилась в переметную сумку так, что даже пальцы заболели:
— Не надо!
…Не хочу, не могу, не желаю знать, что у нее под капюшоном! Так нельзя, просто нельзя, невозможно, убегу сейчас, только бы не видеть этого, никогда сюда не вернусь…
Тяжкий вздох разнесся над площадкой.
— Открой глаза!
Я помотала головой и укусила себя за большой палец. Боль немного прогнала панику, но все равно было страшно.
— Открой, не бойся. Я не смогу сделать этого без твоего согласия.
Несмело приоткрыв один глаз, я увидела, что руки статуи опущены, и успокоилась. Настолько, что не только открыла второй, но и начала озираться по сторонам.
Все-таки очень знакомое место. И все такое нереальное. Как во сне или видении…
Видение! Вот где я видела раньше этот храм в окружении менгиров.
Получается, это сон?! Просто сон…
Мне часто снится странное. Наверное, я упала в сугроб и сейчас замерзаю. Жаль только, что мои предсмертные видения такие бестолковые. Насколько лучше было бы напоследок увидеть Рэндольфа и Терри.
— Ты так отчаянно бежишь от себя, — она развела руки, отчего цепь меж ними натянулась. — Оставила меня здесь, приняла зарок на долг. Даже если передумаешь, я ничего не смогу сделать, пока ты не выплатишь его.
— И не надо! — мне совсем не хотелось, чтобы каменная женщина в балахоне что-то делала для меня.
Она печально покачала головой:
— Путь к познанию лежит через страхи и искушения. Иные всю жизнь борются с ними, обретают силу, но теряют счастье, потому что нельзя быть счастливым, отвергая часть себя. Иные поддаются и теряют человеческий облик. Обычные люди всю жизнь бегут познания, страшась узреть себя настоящего. Зачем ты выбрала путь обычного человека?
— Я же человек, — это прозвучало вопросительно.
Слова статуи будили во мне что-то нехорошее, давно и прочно похороненное на дне души. Мне хотелось, чтобы она замолчала. Так хотелось, что я почти готова была заткнуть уши.
— Ты похожа на безумца, который решил, что его правая рука плоха и порочна, поэтому привязал ее за спину, чтобы никогда не видеть и не пользоваться…
Но я уже не слушала. Всем моим вниманием завладела огромная машина за спиной статуи.
Механизм не был бессмыслицей, как показалось мне на первый взгляд. Вся эта огромная, щелкающая и позвякивающая махина оказалась прядильным и ткацким станком, что работал сам по себе, без ткача.
Гигантские веретена тянули нить откуда-то из-под земли. Рыхлая и белая, она ложилась на огромные деревянные стержни лишь для того, чтобы снова быть скрученной с соседними нитями. Дрожали толстые струны основы, сновали туда-сюда челноки, нить окрашивалась сама собой, стоило ей лечь в ткань, поднималось и опускалось бёрдо, рисуя неповторимый узор…
И над всем этим порхали сотни черных бабочек, срезая острыми кончиками крыльев нить утка.
Зрелище было столь величественным и фантасмагоричным, что сознание с трудом вмещало его. А пестрое полотно все прибывало, накручиваясь на исполинский вал.
Грандиозный размер машины и слаженность ее работы так потрясли меня, что я не сразу поняла: ткань выходит с изъяном. Часть волокон основы была оборвана, материя расходилась проплешинами. Сломана была и сама машина. Несколько валов и шестеренок стояли, бессильно повисли маятники. Машина мучительно покряхтывала, продолжая работу вопреки поломке.
— Что это? — спросила я у статуи. И для верности ткнула пальцем ей за спину.
— Ткацкий станок судьбы.
— Судьбы?! — мои глаза округлились. Я немедленно вспомнила все, что говорил про судьбу Рэндольф.
Получается, по вине вот этой штуки у меня не будет больше моего фэйри?! А если ее сломать?!
Хотя она и так сломана. Еле работает. И полотно выходит совсем некрасивым. Все в дырах, вместо узора — грязные пятна.
Вот такой я себе судьбу и представляла. Бездушным, страшным, поломанным механизмом.
Заклинить бы его окончательно…
Последние слова я произнесла вслух, и статуя тут же откликнулась:
— Хочешь сделать это?
— Нет, — она спросила всерьез, и я испугалась. Вот так взять и уничтожить судьбу? Совсем, для всех?! А вдруг от этого станет еще хуже? — Несправедливо, что у Рэндольфа такая судьба. Я хочу ее поменять!
Она вздохнула:
— Ты знаешь, что можешь сделать это.
— Могу? — недоверчиво переспросила я.
— Но не сетуй, если все закончится еще хуже, чем в прошлый раз.
— А что было в прошлый раз?
Она не ответила.
Машина лязгала, ходило бердо. Поблескивали десятки, сотни рычагов, от которых шли ремни и цепи к малым и большим колесам. Одни шестерни крутились так быстро, что сливались в сверкающее пятно, другие вращались медленно и степенно.
— Я хочу поменять судьбу Рэндольфа, — с напускной храбростью, которой не ощущала, объявила я.
— Тогда выбирай рычаг.
— Какой? — я растерялась.
— Любой. Ты же вносишь хаос в предназначение.
Вот тут мне стало боязно. Но не настолько, чтобы отступить. Я трижды обошла кругом ткацкую машину, задерживаясь у каждого рычага. Наконец сделала выбор и налегла руками и плечом на рукоятку большого медного колеса. Больно кольнуло у ключицы. Медленно, нехотя колесо стронулось с места. Я давила всем весом, чувствуя, как оно медленно поддается.
Поворот, другой, третий. Маховик скрипнул, пришел в движение. Тронулся стоявший до этого маятник, затикал большой циферблат над головой. Сменили направление движения колеса, иначе пошло бёрдо, тысячи мелких и крупных нитей легли по-другому, меняя задуманный узор. Причины и следствия менялись местами, время играло с пространством в догонялки, чтобы проиграть.
— Этого хватит? — я отпустила рукоять и выпрямилась.
— Да.
— А что теперь будет?
— Кто знает? Даже ты, отворяя двери Хаосу, не можешь знать, что он привнесет.
Противный треск повис над площадкой. Несколько нитей основы зацепились за зубцы торчащего снизу колеса и лопнули. Я, прикрыв ладонью рот, наблюдала, как на ткани возникает еще одна некрасивая прореха.
— Вот так, — тихо сказала статуя.
— Это очень плохо? — жалобно спросила я.
— Плохо, что ты играешь с судьбой, зажмурив глаза.

Рэндольф 

Лучи солнца гладят травяное море внизу. Стебли покачиваются, волнуются, встревоженные дыханием ветра.
Она стоит на вершине менгира, зажмурив глаза и раскинув руки. Волосы текут по воздуху языками огня. Ветер ласково перебирает пряди, тянет подол платья из креп-жоржета, как щенок, который упрашивает поиграть.
Вокруг особенная, полуденная тишина. Молчат притомленные жарой птицы, не слышно блеянья овец и голосов от людского поселения. Только стрекот сверчков и тихий шелест листвы в кроне старого бука.
Эти двое подбираются неслышно, чтобы замереть у границы заброшенного святилища.
— Во дает! — восхищенно выдыхает мальчишка. Темненький, грациозный и хрупкий, какими никогда не бывают человеческие дети. 
Его собеседник — светловолосый, чуть пониже ростом, похожий на первого, как бывают схожи два щенка в одном помете, — молчит, не в силах оторвать взгляд от фигурки на вершине менгира.
Развеваются волосы, ветер рвет и вскидывает зеленые юбки.
— Упадет, как думаешь? 
Мальчик качает головой:
— Она знает, что делает, — он ловит намерившегося подойти ближе приятеля за руку. — Стой! Не надо отвлекать. 
— Кто она? Ты ее знаешь, Рэнди? 
— Никогда не видел. 
— Она человечка? 
Рэнди не отвечает. Он поднимает лицо навстречу безмятежному полуденному небу, чуть щурит янтарные глаза:
— Смотри, Терри. 
— На что смотреть-то… — темненький тоже вскидывает голову и присвистывает. — Ого! Это что?! 
Облака не плывут — бегут по небесному полю испуганными косматыми зверями, словно спасаясь от неведомой беды. И по земле, по лугу внизу, по холму в зарослях дикого шиповника, по замшелым менгирам бегут вдогонку им облачные тени.
— Это она. Управляет ветром. 
— Маг! — восхищается Терри. — Магичка. Или магесса? Как правильно? 
— Колдунья? — в голосе Рэнди сомнение. 
— Все равно здорово, правда? Человечка с тенью! 
Девочка на менгире открывает глаза, делает шаг в пустоту, и пустота подхватывает ее в свои объятия. Спускает на землю — плавно, бережно.
— Ты кто? — слышит она требовательный мальчишеский голос из-за спины. — Ты человечка? 
Оборачивается и улыбается счастливой улыбкой ребенка, не познавшего страха или чужой жестокости.
— Элисон. А вы кто? 
Светловолосый прикладывает руку к сердцу и церемонно кланяется:
— Рэндольф леан Фианнамайл. Будущий тан этих мест, — он кивает на своего приятеля. — Терранс леан Арлен, мой побратим. 
Тот разглядывает ее с восторженным и чуть глуповатым выражением лица:
— Ты маг, да? 
Она встряхивает головой. Локоны рассыпаются по плечам рыжим пламенем — и хочется потрогать, да страшно. Опалит, выжжет сердце.
— Я — королева Роузхиллс. Хотите быть моими рыцарями? 

Он вскочил, задыхаясь. Сердце колотилось, как после тренировки в стиле «молния», когда отдаешь все силы, выжимаешь из себя все ради сверхчеловеческой скорости. Чутье воина уже не шептало — кричало сигнальным горном об опасности, но понять, откуда она исходит, Рэндольф не мог.
…Так уже было в Вилессах сорок лет назад. Предчувствие беды хлестнуло, заставило рвануться вперед по еле заметной козьей тропке за несколько минут до того, как сошедший камнепад накрыл дорогу за его спиной. И еще раз, когда он отправился уничтожать воровской притон и чуть было не попал в засаду…
Рэндольф раздвинул лапник, выглянул, вслушиваясь в ночной лес.
Чуть слышно потрескивали сучья на морозе, от костра тянуло дымом, от сооруженного наспех шалаша — хвоей и смолой. Еле заметный ветерок доносил запахи зверья и птиц — далекие, безопасные.
Все спокойно. Тогда откуда взялось это ощущение — будто стоишь на краю бездны, и под ногами осыпаются камни?
Что-то случилось. Изменилось — неуловимо, но безвозвратно.
Предчувствие опасности медленно отступило. Скрылось, но не ушло до конца. Ночь не несла в себе угрозы. Предупреждение относилось к чему-то иному.
Чему?
Элисон! С ней что-то случилось?!
Разум и логика подсказывали: мчаться по ночному лесу, не зная куда, — безумие. До рассвета не меньше пяти часов, надо выспаться. И утром продолжить объезд ближайших деревень. Расспрашивать, предлагать деньги — люди лживы, потому не верят словам, но согласны на все, лишь бы получить несколько кусков штампованного металла.
А тревога — непривычно сильная, неприятная — не желала униматься. Требовала: действуй. Сейчас, немедленно!
Все чувства, связанные с Элисон, были сильными. Почти невыносимо сильными. Рядом с ней Рэндольф терял холодное сосредоточенное равновесие, в котором пребывал так давно, что уже забыл, что бывает как-то иначе. И мир из плоской картинки за пыльным стеклом превращался в храм, полный чудес и тайн.
Фэйри вылез из шатра, забросал снегом тлеющие угли и оседлал коня.
Пусть она сбежала. Он найдет ее, чтобы исполнить то, для чего живет.
Умей Рэндольф лучше слышать свои чувства, он бы понял, что его потребность быть рядом с Элисон уже не имела ничего общего с желанием следовать за предназначением.

Элисон 

Луч солнца погладил щеку. Я зажмурилась, не желая расставаться со сном. Кажется, снилось что-то хорошее, но бестолковая память выронила это «что-то» на полпути к реальности. Сон выпал, как зерно из дырявого мешка. Я заворочалась, пытаясь устроиться поудобнее, и в бок впился острый камень.
Этого хватило, чтобы по-настоящему проснуться. Я села и поняла, что сижу на алтаре. Вокруг полукольцом возвышались менгиры, за спиной начиналась скала. Большая глыба камня, смутно похожая на фигуру в балахоне, нависала над головой.
Как я могла заснуть здесь, на холодном, насквозь продуваемом всеми ветрами холме? Почему не замерзла насмерть, и как долго длился сон?
Я со стоном слезла с камня, послужившего мне ложем. Кому бы из богов ни был посвящен этот храм, надеюсь, он не почувствовал себя оскорбленным подобным пренебрежением. Привычная тусклость красок вокруг подсказала: я нахожусь в реальном мире, и это, пожалуй, было неплохо. Хватит с меня зимних чудес Изнанки.
Вид, открывшийся с вершины холма, заставил сердце забиться чаще. Внизу, не более чем в паре миль от подножия, чернели силуэты домов и курился легкий дымок. Там были люди, а значит, тепло и горячая еда. Под слоем снега угадывалась еле заметная тропа, ведущая в сторону поселения. Я в голос возблагодарила богов, подхватила переметную сумку и заковыляла вниз.

Юнона 

Умница Марта заболела. Новая горничная, которую экономка прислала на замену, оказалась полной неумехой. Юнона ждала, стиснув зубы, пока медлительная девка путалась в шнуровке и крючках, распуская лиф.
Пейзанка.
Нет, горничная была причесана и одета по всем правилам. И даже пахло от нее мылом и дешевой сиреневой водой. Запах резковатый и вульгарный, в самый раз для черни, но все лучше, чем немытым телом. Юнона чуть скривилась. Марте она давно подарила флакон надоевших духов и приучила правильно пользоваться, не выливая на себя половину зараз. Но тратить время и нервы на случайную девку не было смысла.
Крестьянское происхождение выдавало не лицо — оно было в меру свежим, в меру хорошеньким и не слишком загорелым. От форменного платья горничной тоже не пахло скотиной. И все же ясно — пейзанка. Достаточно поглядеть, как ходит, чуть вразвалку, как приоткрывает глупо рот. Не вчера, но пару месяцев назад, не больше, сгребала навоз и гоняла коров.
Кто взял ее в горничные? В приличный дом?!
Девка потянулась к волосам, но Юнона решительно отвела ее руки.
— Иди! — приказала она, запахивая пеньюар. — Дальше я сама.
Доверять неумытой деревенщине прическу или показывать свой талант в области магии она не собиралась.
— Но ле-е-еди…
— Иди, — повторила Юнона, сдерживая раздражение.
Завтра она поговорит с фрау Готтер о ее манере подбора прислуги.
Горничная сделала неуклюжий книксен. На овечьем лице застыло испуганное выражение.
Юнона медленно опустилась в кресло возле трюмо. Провела рукой по лицу, снимая иллюзию, взглянула в серебро радужки.
Неужели она могла вырасти такой же? Блеющей девкой, считающей за высшее счастье прислуживать богатой даме?
Несбывшееся глянуло из разлитого в серебре обсидиана сотней вероятностей — приди, возьми, выбери.
Джанис как-то сравнил ясновидца с человеком, который постоянно стоит на развилке. Видит сотни сотен расходящихся путей и вариантов, теряя себя настоящего в непрожитом прошлом и возможном грядущем.
«Да ты поэт!» — рассмеялся тогда Элвин. А Юнона промолчала и отвернулась.
Ее самый умный и самый опасный брат, чью суть она видела, как тончайшее и сложнейшее плетение бритвенно-острых нитей — бесконечно сложная вязь паутины, в которой толстые нити мотиваций уходят куда-то за пределы простых и понятных человеческих ценностей, — был прав.
Он тоже был проклят умением видеть. По-своему, не так, как она. Не зрением, но разумом постигал основы вещей, достраивал первопричины и связи.
И, кажется, умел пользоваться своим даром куда лучше, чем его непутевая названая сестра.
Она опустила черные очки, скрывая не себя от мира, но мир от себя. Воистину благословен тот, кто придумал закопченные стекла — неодолимую преграду пророческому взгляду.
Руки потянулись к прическе — вынуть шпильки. Одну за другой. Темные локоны медленно падали за спину, а Юнона все разглядывала женщину в зеркале. Так, будто видела в первый раз в жизни.
Хороша? Пожалуй, что хороша. Нравится мужчинам. Кожа бледная, как у фарфоровой куклы. Тонкие черты — и не скажешь, что их обладательница родилась в зачуханной деревеньке на границе Анварии и Эль-Нарабонна. Должно быть, наследие отца, которого она никогда не знала. Высокий лоб, тонкий нос с аристократической горбинкой. Лицо сердечком в обрамлении темных прядей смотрится трогательным, по-девичьи юным.
Молодая вдова Юнона цу Аксен-Драуцверг. Двадцать семь лет, но на вид не дашь больше двадцати двух. Лилия Вальденберга.
Или Четвертый Страж — леди Юнона. Без родового имени, потому что у Стражей нет иной семьи, кроме Братства. Без возраста, потому что при мысли о прожитых годах представляется колодец — темный и бесконечно древний. Пережившая с десяток мужей и бесчисленное количество любовников. Одинаково пресыщенная человеческим миром и его Изнанкой.
Неприкаянная, как все Стражи.
Порыв ветра заставил свечи тревожно затрепетать. На полу завозилась тень, похожая на огромного ворона, но женщина у зеркала не вздрогнула и не обернулась на тихий скрип ставней.
Чуть раньше в веере бесконечных вероятностей была и эта. Юнона знала мужчину, который только что проник в ее комнату — неслышно, словно вор, — и не боялась его.
Она вообще мало чего боялась в этом мире.
— Зачем ты пришел, Отто? — ее голос прозвучал холодно и резко.
Он остановился за ее спиной, тяжело дыша, словно после долгого бега. Зеркало послушно отразило грузный силуэт, похожий на вставшего на задние лапы медведя.
— Ты помнишь, — хрипло откликнулся мужчина. — Прошло четыре года, но ты помнишь. Юнона…
Его огромные ладони опустились на хрупкие плечи, сжали так, что женщина недовольно скривилась. Он нагнулся, вдохнул запах ее волос.
— Ты сменила духи, — все тот же хриплый, полубезумный шепот. — Я помню старые, благородный запах — ирис и мускус. Маэстро Тинтанелли смог повторить их для меня. Я велел приготовить десять флаконов. Моя постель пахнет ими, Юнона. Каждую ночь…
— Мне казалось, мы обсудили все еще четыре года назад, — она хотела, чтобы это прозвучало мягко, но получилось все так холодно. — Все кончено, Отто! Уходи!
— Мужчина всегда выполняет свои клятвы. Я сделал это, — ответил незваный визитер, лаская ее шею. — И пришел подарить тебе свободу.
Она презрительно сузила глаза:
— Какую свободу? О чем ты?
— Свободу от божественного проклятья, — он заговорил все быстрее, сбиваясь, путаясь, спеша выплеснуть что-то важное. — Я сделал это! Да, сделал! Меж нами больше нет преграды, любовь моя. Теперь мы сможем быть вместе. И вместе состариться…
Она сняла его руку с плеча так, будто это было дохлое насекомое:
— Ты болен, Отто. Я повторю то, что сказала еще четыре года назад: я не люблю тебя. Никогда не любила. Ты надоел мне. Уходи, или мне придется заставить тебя уйти.
Мелькнула мысль дернуть шнур, вызвать слуг, но Юнона представила, какие шушукания и сплетни ждут ее на следующий день, и поморщилась.
Нет уж. Она вполне в состоянии сама разобраться с назойливым поклонником.
В темных глазах мужчины мелькнула угроза:
— Ты снова за старое? — прорычал он.
— Уходи, Отто. Я повторяю это в последний раз.
— Я уйду. Но ты пойдешь со мной.
Она и так слишком долго терпела. Когда-то молодой Отто фон Вайгер был мил в своей щенячьей влюбленности и даже заставлял ее сердце биться чуть быстрее. Но есть пределы, которые не дозволено перешагивать никому.
Юнона вскинула руку, чуть прищелкнула пальцами и…
Ничего не случилось.
Она недоуменно посмотрела на свою ладонь, предприняла вторую, а затем и третью безуспешную попытку. Гортанный выкрик также не возымел никакого эффекта, и впервые за долгие годы ей стало страшно.
— Я же сказал: ты пойдешь со мной, — прошептал фон Вайгер, снова опуская свои медвежьи лапищи ей на плечи, и Юнона явственно ощутила, что стоит ему стиснуть пальцы чуть сильнее, как он сломает ей ключицы.
Она выдохнула, кивнула его отражению в зеркале.
— Хорошо. Ты разрешишь мне одеться?
— Одевайся, любовь моя.
Она медленно облачалась в платье и думала. Разум, привыкший видеть десятки, сотни вариантов — лишь сними очки, — сейчас наблюдал только вязкую тьму.
Неужели прочие люди всегда обитают в этой жутковатой неизвестности?
Думай, Юнона, думай!
Он безумен, и он опасен, потому что обладает властью блокировать силу Стража. Какие еще возможности ему доступны?
Словно желая полюбоваться на себя в зеркало, она сделала шаг к двери. И еще один. Остановилась у зеркала и, преодолев одним прыжком расстояние до шнура, вцепилась в него так отчаянно, словно от этого зависела ее жизнь.
Мгновение спустя он схватил ее, резко и больно выкручивая руку, рыча на ухо и грязно ругаясь, но это было уже неважно. Звон должны были услышать на кухне, вот-вот в комнате появится кто-то из слуг. Надо только потянуть время…

* * *

— Госпожа нервничает, — отметила фрау Готтер, поглядывая на тревожно звенящий колокольчик.
Девица с овечьим лицом вскочила:
— Я схожу, спрошу, чего надо.
Фрау Готтер неодобрительно пожевала губу, посмотрела ей вслед, ругая свою добросердечность. Вроде и старательная девушка, а сразу видно: не приживется она в доме. Деревня из нее так и прет. Как бы баронесса не осердилась.
А девица пробежала по этажу, изображая всем своим видом рвение, но уже на подходе к лестнице сбавила шаг. Медленно поднявшись по ступенькам, замерла у двери, вслушиваясь в доносящиеся из-за нее звуки борьбы и мычание. По ее глуповатому лицу пробежала насмешливая улыбка. Дождавшись, пока звуки смолкнут, и постояв для верности еще с десяток минут, она распахнула дверь. Оглядела открывшийся беспорядок и завизжала.

Глава 7. Черная флейта

Элисон 

На главной площади Братсмута было людно. Воскресный день после полудня — народ шел с рынка, из храма, прогуливались степенные, зажиточные горожане. В воздухе ощущался неуловимый предпраздничный дух.
Канун Мидста, середина зимы. В Гринберри Манор сейчас украшают окна ветками ели и остролиста, на кухне пекут пироги, в одном из которых обязательно будет монетка…
Порыв ветра донес запах свежей выпечки из ближайшей булочной. Я сглотнула и оперлась о стену. От аппетитного духа голова пошла кругом. Я не ела два дня.
Это было одной из главных причин, по которой я сейчас стояла на площади, собираясь с духом.
Вид у меня, должно быть, был прежалкий. Грязное, истрепанное платье, нечесаные волосы свалялись в колтун, рваный плащ, а ведь совсем недавно он был новым и добротным. Безденежное бродяжничество никого не красит, испытания, щедро отмеренные мне дорогой, отложили отпечаток на всей моей внешности. Лицо осунулось, сильнее выдавались скулы. Особенно изменились глаза. Когда я разглядывала полчаса назад свое отражение в начищенной до медного блеска табличке, меня поразило, каким затравленным сделался взгляд. В дополнение к нему за считанные дни стала почти родной привычка красться по стенке и втягивать голову.
Мне повезло тогда — даже не заболела после ночевки на холодном камне под открытым небом. Отлежавшись пару дней в деревне, я продолжила путь, уже без лошади.
Дорога не была жестокой. Меня не тронули ни люди, ни звери. Не стало проблемой отсутствие мужчины-защитника рядом. Никому не было дела до замызганной бродяжки Элли.
И все же я сделала ошибку. Не когда сбежала от Рэндольфа, позже. Надо было пробираться обратно в Сэнтшим, где остались родные. Связаться с братом, попросить помощи и денег. Я же зачем-то пошла на юг, к перешейку, соединившему Гэльский полуостров с материком. Словно собиралась продолжить путешествие в Церу, только уже без фэйри.
Ночами, устроившись на сеновале за половину медяшки, я плакала от холода, боли в стертых ногах и страха перед будущим. Оно казалось беспросветным. Мне хотелось обнять Рэндольфа. Я скучала по брату, сестрам, даже по маменькиным нотациям. Терри ошибся, когда сказал, что только я могу решить свои проблемы. В действительности я слаба и неспособна о себе позаботиться.
За два дня пути до Братсмута кончились деньги, и навалилась безнадежность.
Сейчас я мало чем отличалась от нищих, клянчивших деньги у ступеней храма. А очень скоро отличие должно было стереться совсем, потому что я собиралась с духом, чтобы начать просить милостыню.
Я никогда не отличалась особой гордостью, безумцам это не к лицу, но все же яма, в которую собиралась шагнуть, ужасала даже меня. Оставайся малейшая возможность попросить о помощи у родных или друзей, я бы воспользовалась ею. Но я была одна, за сотню миль от дома, без денег и любых бумаг, что могли бы подтвердить мою личность. Быть безумицей несладко, даже когда ты графская дочка. Мне не хотелось проверять, каково это — считаться в глазах окружающих чокнутой бродяжкой, верящей, что она Элисон Майтлтон, — поэтому я не пыталась смущать умы людей своей невероятной историей.
Еще раз глубоко вздохнув, я отлипла от стенки и подошла к ступеням храма, встав чуть поодаль от городских нищих, положила перед собой шляпу. Дерево флейты в руках было гладким и чуть теплым. Я поднесла инструмент к губам, прикрыла глаза, и наш совместный вздох зазвучал по площади над головами прохожих…
Я немножко училась играть на флейте. Не могу сказать, что у меня хорошо получалось. К тому же в последний раз я брала в руки инструмент почти год назад. Да и сама флейта, с которой меня учили обращаться, выглядела иначе — проще, с меньшим количеством клапанов.
И все же в памяти засело несколько простеньких пьес. Я надеялась, что этих невеликих знаний хватит, чтобы выпросить пару грошей на ужин и ночлег.
Звуки музыки затопили меня, обволакивая сознание. Ах, как печально, пронзительно и нежно пела эта флейта! Бархатные переливы ее голоса заполнили площадь, в них были шум летнего дождя, луна над гэльскими холмами, пляска кобольдов в полной росы траве. И тонкий флер грусти по несбывшемуся, по прошлому, что ушло безвозвратно.
Она была как живая — черная флейта моего Рэндольфа. Приникая к ней губами, вдувая воздух, поглаживая клапаны, я ощущала, как в ответ что-то осторожно приникает и ластится ко мне. Дыхание становилось песней, теплые звуки уводили все дальше, туда, где не было бед и боли, где на вершине холма в зарослях душистого вереска лежала, раскинув руки в попытке объять небо, девочка с волосами цвета осенней листвы…

Ветер крадется в травах, чуть поглаживает пушистые метелки кончиками пальцев. Пахнет шиповником и вереском. Полдень.
Она протягивает руки и смеется:
— Смотрите! 
С ладоней вспархивают бабочки. Десятки бабочек с огромными радужными крыльями.
Рэнди смотрит, как солнце играет в рыжем пламени волос, и улыбается. Он счастлив.
На лице Терри вспыхивает восторженная улыбка:
— Ух ты! А птицу можешь? 
— Запросто! 
Прижимает руки к сердцу, а потом выбрасывает вперед. Птица с разноцветными серповидными крыльями срывается, чтобы взлететь и растаять в небесной лазури.
Девочка смеется и падает в траву, не боясь испачкать соком платье: стоит ей пожелать — подол разгладится, а зеленые пятна исчезнут сами собой.
Она поворачивается к нему, сдувает упавший на глаз локон. В еще ребячливых повадках проскальзывает инстинктивное женское кокетство.
— Ты видел, Рэнди? Видел, как я могу?! 
— Видел, Элли! Ты можешь все. 
Она творит магию так же легко, как дышит, подчас сама того не замечая. Все вокруг нее магия, но Рэндольф не поэтому не может оторвать от нее глаз.
Королева Роузхиллс. Повелительница крохотного государства всего с двумя подданными. Владычица холма, менгиров, трав и излучины реки внизу.
— Я так люблю тебя, Рэнди, — серьезно говорит она. — Тебя и Терри. Вы никогда не ругаетесь, когда я так делаю. Как жаль, что вам нельзя жить с нами. 
Рэнди ловит взгляд брата и кивает.
Пора.
— Возьми, Элли. Мы сделали его для тебя. 
— Что это? Кольцо? 
Она сосредоточенно изучает подарок, пытается примерить, но тот соскальзывает даже с большого пальца.
— Оно мне велико. 
— Не страшно, — Терри пропускает цепочку сквозь кольцо. — Это на будущее. 
— Когда я вырасту, стану таном этих мест, а Терри будет моей правой рукой. Тогда ты выйдешь замуж за одного из нас. 
— За-а-амуж? — она недоверчиво улыбается и рассматривает руны на кольце. — А за кого? 
— Ты должна будешь выбрать. 
Мотает головой, отчего рыжие пряди чуть гладят Рэнди по щеке:
— Не хочу выбирать! Можно я сразу за вас двоих замуж выйду?! 
Терри смеется:
— Можно, ваше величество. 
Они в четыре руки застегивают цепочку на тонкой шейке и снова падают в травы. По голубому небу бегут облака, похожие на причудливых кудлатых зверей.

Страх ожег точно кнут. Где-то впереди распахнула объятия пропасть, и из нее, ухмыляясь, глянуло нечто, знакомое по ночным кошмарам. Я отпрянула, оборвала ноту. Флейта протестующе взвизгнула и умолкла.
Сколько прошло времени? Судя по солнцу, несколько часов. И разве здесь была такая толпа? Мой взгляд испуганно перебегал с одного лица на другое. Ремесленники, горожане, стражники. При виде последних проснулся страх, знакомый любому бродяге.
— Что же ты замолчала, девочка? — сказала мне толстая торговка в переднике, испачканном рыбной чешуей.
— Простите, — я перевела взгляд вниз. Дно шляпы покрывал толстый слой монет. Я упала на колени, сгребая добычу. Толпа недовольно зашумела, требуя, чтобы я продолжала.
— Простите, — со слезами на глазах повторила я. — Не могу больше. Завтра. Пожалуйста!
Торопливо собирать деньги под взглядами горожан было неловко. Толпа расходилась неохотно, а меня била дрожь. Желание продолжить игру мешалось со страхом, на дороге к бесконечно дорогому и важному поджидало чудовище. Казалось, я чувствую затылком его жаркое дыхание.
Оно пахло дурманными травами и кровью.

* * *

В переулке меня ждали.
Я сразу поняла, что двое оборванных бродяг с недобрыми лицами и скрюченный калека, опиравшийся на костыль, не просто так отдыхают и наслаждаются видом на выгребную яму. Развернувшись, помчалась обратно, к выходу, но там уже стоял третий громила, поигрывая короткой дубинкой.
Попалась.
— Куда собралась, подруга? — спросил он сиплым голосом.
— На площадь, — жалобно проблеяла я. — Пустите.
Неспешно подошла остальная троица.
— Успеешь, — хмыкнул бандит и дернул меня за руку, отбрасывая в сторону.
От удара о стену перехватило дыхание. А бродяга навис надо мной. Его ладонь сомкнулась на плече, не давая уйти от расправы.
— А ты ничего, — он осклабился. — Милашка.
— Что вам от меня надо?!
— Джонни хочет сказать, что нехорошо обирать чужие места и уходить, не поделившись, — вступил в игру калека. Он опирался на костыль и, повернув голову набок, рассматривал, как громила запугивает меня. Судя по выражению лица, это зрелище ему нравилось. — Так что делись.
— Слышала, что Костыль сказал?! — изо рта громилы-Джонни пахнуло горелым луком. — Делиться надо, шлюшка.
— Сколько? — обреченно спросила я.
— Что значит «сколько»? — делано удивился калека. — Все давай. Должна же ты отблагодарить нас за науку.
— Слышь, Костыль, — Джонни облизнулся. — Может, того… возьмем девку к себе? Пусть благодарит как надо. Чтобы от души, значится.
Я прикрыла глаза, чувствуя, как подступает дурнота — первый признак приближающегося приступа. Почему я так никчемна, что не могу даже начать нищенствовать, чтобы не попасть в беду?
— Не стоит, — калека все еще рассматривал меня. — Девочка пахнет неприятностями.
— Тогда я здесь. Быстро, — он торопливо запустил лапы под мой плащ. Я завизжала, и в ответ, словно передразнивая меня, заорал громила. Из его плеча торчал короткий дротик.
— Кажется, девушка не хочет, — произнес негромкий, высокий голос.
Я поднырнула под мышкой у все еще воющего от боли бандита и увидела своего неожиданного защитника.
Сюрпризом стало то, что это была женщина. И какая женщина…
Во-первых, она была одета в мужской костюм. Точнее, лиф у этого костюма был вполне женским, со шнуровкой спереди, как у моего платья. Но от талии вместо юбок начинались мужские кюлоты, которые переходили в чулки чуть ниже колен.
Во-вторых, ее волосы. Мало того, что они были неприлично коротко острижены, неровной гривой спускаясь до плеч, они еще и были непостижимого темно-фиолетового оттенка. Но самое поразительное, что волосы присутствовали только на левой половине головы. Справа череп незнакомки украшало шесть продольных симметричных шрамов, словно хищник прошелся когтистой лапой. Редкий бледно-голубой пушок длиной в несколько дюймов не мог скрыть рубцов. Из-за этого и без того асимметричное лицо женщины казалось странно скошенным.
Тело моей спасительницы крест-накрест обвивала перевязь со множеством метательных ножей и дротиков.
А за ее спиной высился человек-гора. Я сразу его так прозвала. Не меньше шести с половиной футов ростом, он нависал над всеми нами. Огромная туша бугрилась мускулами, мышцы распирали слишком тесную ярко-красную рубашку, грозя порвать добротную ткань. Кожаный браслет на бицепсе мог бы послужить мне поясом. Широкое свирепое лицо с расплющенным носом, большой рот, короткие встрепанные волосы, на этот раз совершенно обычные, темно-каштановые.
В присутствии незнакомцев бандиты разом скукожились и утратили боевой вид. Но калека все же сделал попытку провести переговоры:
— Она просила милостыню на нашей территории. Заняла самое хлебное место, да еще накануне Мидста. Без разрешения и отступного.
— Она не знала, — ответила женщина. — Она больше не будет. Сегодня Мидст, сделай доброе дело, прости бедняжку и оставь ей честно заработанные гроши.
В ее руках легкой бабочкой порхал метательный нож. Человек-гора за спиной молча сверлил калеку взглядом.
Калека, а именно он был у бандитов за главного, верно оценил баланс сил и предпочел отступить:
— Хорошо. Только ради Мидста, — буркнул он. — Но что с Джонни? Он теперь не сможет работать.
— Ничтожная плата за урок хороших манер, — женщина доброжелательно улыбнулась. — Не стоит благодарности. До свидания.
Громилы верно поняли намек и убрались удивительно быстро. А я осталась наедине со своими спасителями. Чувство признательности мешалось с опасливым знанием, где именно обычно водится бесплатный сыр. У необычной незнакомки и ее грозного спутника не было ни единой причины вмешиваться в естественный ход вещей. Зачем они сделали это и что потребуют за помощь?
— Это было очень глупо, девочка, — сказала мне женщина. — Ты, наверное, совсем новенькая и не знаешь, как и что здесь устроено. Благодари свою удачу, что встретила Тильду и Зигфрида. Из какого клана тебя изгнали?
Я стояла, в растерянности хлопая глазами. Предприпадочная дрожь никак не желала проходить, я цеплялась за выскальзывающую реальность, не будучи до конца уверенной, что приступ уже не начался. Слова незнакомки казались бессмыслицей.
— Эй, детка! Ты слышишь меня? — женщина подошла поближе.
— Она в шоке, Тиль, — отозвался мужчина рыкающим басом.
Она взяла меня за плечи, встряхнула. Вблизи я разглядела, что у незнакомки разные глаза. Правый был черным, пугающим провалом. Левый — теплый и карий, искрился смехом.
— Ты прав, — и уже обращаясь ко мне, — пойдем с нами, малышка. Не бойся, мы друзья.

* * *

Шли мы недолго. Обогнули порт и выбрались на заброшенный пустырь. В центре его горел костер, стояло несколько палаток и три крытые телеги. Чуть поодаль над охапками сена дремали коротконогие мохнатые лошадки.
Я механически переставляла ноги, следуя за своими спутниками. Если у них были злые намерения, бегство только ухудшит положение. Если же они и правда друзья, как сказала женщина, то вдвойне глупо бежать от предложенной помощи.
У огня, помешивая еду в котелке, сидела девушка с оливковой кожей и тонкими чертами лица, кутаясь в подбитый мехом плащ. При виде нас она взвилась:
— Тиль, что так долго?! А кто это с вами?
— Зови Ринглуса, Фэй. У нас прибавление.
— А-а-а…
Меня ожгло коротким любопытным взглядом, и непоседа-Фэй ускакала. Тильда подвела меня к огню, усадила:
— Вот так. Ты голодная?
— Не знаю, — сосущее чувство голода куда-то делось, словно сейчас, когда еда наконец стала доступной, ему надоело меня терзать. — Наверное, да. — Я еще помолчала и призналась: — Я не ела два дня.
— Понимаю. Такое бывает поначалу. Жить не хочется. Но здесь не так мерзко, как может показаться, поверь. И не все люди ужасны; встречаются такие, с которыми вполне можно иметь дело.
— Отстань от нее, Тиль, — сказал мужчина. — Дай прийти в себя.
Женщина фыркнула:
— Не учи меня кидать нож, Зигфрид, — и снова повернулась в мою сторону. — Как твое имя, девочка?
— Элисон.
Я намеренно не стала называть фамилию. Ужасное подозрение, что эти двое ошиблись, приняв меня за кого-то совсем другого, почти переросло в уверенность. Что они сделают, когда поймут свою ошибку?
— Из какого ты клана, Элисон?
Я замерла, протянув руки к костру, в тщетной попытке изобразить, что слишком замерзла, чтобы отвечать на вопросы. Лгать не хотелось, я отвратительный лжец и всегда попадаюсь. Лучше уж молчать, оттягивая неизбежное.
Стоило все же сбежать по дороге.
— Ну, где наше прибавление, и почему у костра сидит человеческая девочка? — нарушил тишину нарочито бодрый голос.
— Ты ошибся, Ринглус, — откликнулась Тильда. — Я тоже сперва приняла ее за человечку. Но у нее есть чейнадх. И ты бы слышал, как она пела людям о холмах!
Пела? Я заморгала, уставившись на нее в немом недоумении.
— Ошибся, говоришь. Хм-м-м… давай посмотрим, — ко мне подошел миниатюрный человечек. Уж на что я маленькая, а он мне еле до плеча дотягивал. Но в остальном, кроме роста, тот, кого женщина назвала Ринглусом, ничем не напоминал карлика. Он был гармонично сложен, лицо его с правильными чертами несло несомненную печать интеллекта. Широкий лоб с большими залысинами, крючковатый нос, в короткой ухоженной бороде примерно поровну соли и перца. Темные глаза иронично щурились, рассматривая меня. Он взял меня за подбородок, заставил повернуть голову и коротко рассмеялся:
— Нет, Тиль. Это ты ошиблась. Типичная человечка.
Женщина тоже склонилась надо мной. Она больше не улыбалась.
— Откуда у тебя чейнадх, девочка? — жестко спросила она.
— Что?
Она вырвала из моих рук сумку и, не обращая внимания на мои протестующие крики, начала в ней рыться.
— Вот! — в ее руках была флейта.
— Отдай, — попытка отобрать инструмент не увенчалась успехом. Хотелось плакать от бессилия. Пусть бы бандиты забрали всю выручку, но флейта… Флейта Рэндольфа, все, что осталось на память о моем воине.
— Откуда это у тебя? — настойчиво повторила Тильда.
— Это подарок!
— Лжешь, — она отвесила мне пощечину. — Никто не подарит чейнадх. Тем более человечке. Чья она?
— Это подарок, — упрямо повторила я. — От моего друга. Отдай!
— Она играла на ней, Тиль, — напомнил великан Зигфрид.
— Играла? — брови Ринглуса скакнули вверх. — Как интересно. Отдай ей чейнадх, Тиль. Сыграй нам, девочка!
Я прижала флейту к груди. Больше всего хотелось сорваться с ней в обнимку и бежать, но я понимала, какой глупостью это будет. Поэтому медленно собрала инструмент. Погладила, прижала к губам. Показалось, флейта откликнулась, как живая, подставляя под пальцы полированный бок.
Звуки поднялись ввысь над костром, унося меня туда, где чистая радость весенней пляски у костра в Белтайн мешалась со сладкой горечью верескового меда. Флейта пела сама, я лишь дарила ей дыхание и тепло пальцев.
Окончив фразу, я прервалась и уставилась вопросительно на своих мучителей. Флейта звала, просила продолжить, но я не могла позволить себе уйти целиком в музыку, слишком боялась за нас двоих.
— Да, она действительно играла, — кивнул Ринглус. Он был задумчив и больше не щурился. — Ты сможешь так сыграть на чужом чейнадхе, Тиль?
— Нет, — покачала головой женщина.
— Вы ведь фэйри? — наконец дошло до меня. Не знаю, почему я не понимала этого раньше. То ли не ожидала встретить фэйри, свободно гуляющих по человеческому миру, то ли чуждость Изнанки подрастерялась, пообтерлась с них. — А что вы здесь делаете?
— Хороший вопрос, юная леди. Но раз уж вы у нас в гостях, будет вежливо, если вы первая расскажете о себе.
Я набычилась:
— Откуда я знаю, что вам можно доверять? Мой друг говорил, что ничейный человек — добыча для фэйри.
— Он так говорил, да? Ты слышала, Тиль? Какая интересная мысль…
— У тебя нет выхода, — вмешался Зигфрид. — Кроме одного: быть честной. Кто подарил тебе чейнадх и учил играть на нем?
— Мой… — я решила называть вещи своими именами. — Мой любовник. Он фэйри. Я не скажу вам его имя и клан, пока не буду уверена, что вы друзья.
Это не было совсем уж ложью. Я не крала флейту Рэндольфа, она попала ко мне случайно. И что совсем уж странно — непонятно откуда, но я твердо знала, что в этой случайности была закономерность. Флейта стала моей потому, что воин хотел этого, и никак иначе.
Они обменялись понимающими взглядами.
— Я думаю, это все объясняет, — резюмировал Ринглус. — Любовь — такое дело. А где сейчас твой фэйри, девочка?
— Не знаю, — против воли я всхлипнула. Насколько легче было бы, будь Рэндольф рядом. Как я соскучилась по его молчанию! — Нам пришлось расстаться.
Они снова понимающе переглянулись. Это неприятно, когда все вокруг всё понимают, а ты одна сидишь, как полная дура.
— Прости нас за нелюбезный прием, дитя, — мягко сказал Ринглус. — Жизнь среди людей учит не доверять им. Мы должны были убедиться. Будь нашим гостем. Ты голодна? Мы накормим тебя. Если нужен отдых, можешь поспать. Никто не будет гнать тебя и не причинит вреда.
Все как-то сразу стали ужасно заботливыми со мной. Тильда протянула миску, до краев наполненную ароматным варевом из овощей и мяса. Заснувший было голод вдруг проснулся и вцепился в меня когтями, аж желудок свело. Обжигая язык, почти не чувствуя вкуса, я глотала похлебку и остановилась, только когда ложка заскребла по дну.
Остальные фэйри уже разбрелись, и у костра сидел один Зигфрид. Не вступая в разговоры, он наполнил снова мою миску. В этот раз я ела медленнее, помня о приличиях.
После сытной еды начало безудержно клонить в сон. Слишком много всего навалилось в последние дни. Я боролась, как могла, но сон оказался сильнее. Так и заснула у костра, прижимая к груди чехол с флейтой.

* * *

Проснулась я резко, точно по сигналу вскочила и тут же впечаталась в стенку. Села, потирая лоб. Пока я спала, кто-то перенес меня внутрь одного из фургончиков и заботливо укрыл одеялом.
Здесь было душно, но тепло. Рядом мелькали всполохи огня от переносной печки. Я неловко завозилась впотьмах, пытаясь понять, как выбраться отсюда.
— Элисон? — окликнул меня голос Тильды. — Ты не спишь? Иди сюда.
— Не сплю, — наконец удалось выпутаться из одеяла. Я зачем-то на четвереньках проползла до середины вагончика, где светились малиновым жаром угли в маленькой жаровне.
— Как раз вовремя проснулась. Скоро завтрак. А потом надо будет решать, что нам делать дальше.
— А какие есть варианты? — я сразу поняла, что она имеет в виду «что нам делать дальше с тобой», и насторожилась.
— Ты можешь уйти. Или можешь остаться с нами. Но в последнем случае ты должна приносить пользу. Мы не в том положении, чтобы кормить нахлебника. Даже двух…
— Двух? — вяло удивилась я.
Щедрое предложение фэйри было странным. Как и то, что они так сразу поверили в мои добрые намерения. Я бы на их месте точно не стала привечать «человечку».
— Решать тебе, детка, — продолжала женщина. — Но я бы посоветовала держаться нас, пока Ринглус не передумал. Иначе ни ты, ни твой малыш не переживете эту зиму.
— Мой… кто? — я окончательно потеряла нить разговора.
— Ты беременна, маленькая. Не знала? — она тихо засмеялась. — Всегда с вами, человеками, так.
— Беременна? — опешила я. — Вовсе нет! Рэндольф бы никогда…
— Плохо, что он не сказал тебе. Но он и правда любил тебя, иначе не отдал бы чейнадх.
— Нет, — сердито возразила я. — Я не беременна. Он бы не сделал этого, не спросив меня!
Она усмехнулась с видом превосходства, и я даже на секунду засомневалась в своей правоте. Что я знаю о фэйри? Мог ли Рэндольф подумать, что, оставив подобный «прощальный подарок», поступает верно?
Я вспомнила своего упрямого воина и поняла: нет. Или все, что я думала о Рэндольфе, было неправдой, и он не стоил ни единой слезинки.
— С чего вы вообще решили, что я… того?
— Ты играешь на чейнадхе, детка. И как играешь! Твое дитя будет великим музыкантом.
Я помотала головой, от сердца отлегло. Если все их аргументы — талант к игре на флейте, я могу быть спокойна. Моих странностей хватит на то, чтобы играть на любом инструменте, не будучи в тягости.
Возможно, они рассердятся, когда узнают правду. Но нельзя сказать, что я здесь кого-то обманула. И Тильда права, я не в том положении, чтобы крутить носом.
— Как и какую пользу я могу принести?

Глава 8. Опасная работенка

Рэндольф 

— Не хочу, чтобы Терри уезжал! — она хмурится и надувает губы. 
— Это ненадолго, — отвечает Рэнди. 
— Ничего себе «ненадолго»! Десять лет! 
— Это традиция, Элли. Он будущий десница тана, значит, должен пройти послушание у Мастера интриги. 
Она отворачивается и шмыгает носом. Рэнди вздыхает. Он сделал бы что угодно, чтобы она не плакала, но пойти против традиций клана не вправе даже тан.
Будь Рэндольф старше и умнее, он бы ответил, что понимает ее чувства. И что ему тоже больно расставаться с братом.
Когда они встретятся через десять лет, Терранс будет иным. Мастер обтесает его, как скульптор кусок мрамора. Научит быть осторожным в словах и трижды осторожным в поступках. Научит планировать, думать, договариваться. Научит советовать тану, но не идти против его решений.
Что останется от прежнего друга? Смогут ли они сохранить то, что связывает их сейчас?
Будущий глава клана Танцующих-с-Ветром слишком юн. Он плохо знает себя и еще хуже — других. Его тоска — отражение тоски девочки, но он проживает ее, стиснув зубы, потому что его учили: будущему тану не к лицу слабости.
Элисон вскакивает, упрямо топает ногой. Огонек, солнечный зайчик на холме, кусочек живого творящего пламени.
— Я так не играю! Я королева или нет? 
«Королева, — молчаливо отвечает ей мир. — Королева этого холма и этих менгиров. Человечка-с-тенью, девочка-колдунья. Давай, выпусти на волю своих птиц, прикажи облакам играть в догонялки. Твоя власть начинается и заканчивается здесь, твой друг все равно уедет, потому что такова его судьба».
Но она еще не привыкла к потерям и еще не знает, что такое смирение.
Рэндольф слишком поздно понимает: что-то не так. Исчезло солнце, небо над головой налилось синью — словно великан плеснул из гигантской чернильницы и над площадкой повис лязг и клацанье.
— Получилось! 
Ослабевшие ноги не держат, но фэйри успевает поймать девочку в объятия.
— Смотри, Рэнди! Я смогла. 
Рэнди обнимает ее — человечка-Элли, доверчивый рыжий котенок, одна невеста на двоих с братом. Обнимает и смотрит, как неумолимо и непреклонно движет свои веретена ткацкий станок судьбы. Отец рассказывал ему о машине, созданной богами для того, чтобы каждая тварь заняла полагающееся ей место в полотне бытия, о Хаосе, что стремится изорвать ткань в клочья, и Стражах, призванных охранять божественное творение…
Миф племени фэйри. Метафора, вызванная из небытия ребенком, который не желает признавать слова «нет» и «надо».
— Давай уйдем отсюда, Элли. 
— Уйдем, — она делает шаг навстречу машине. — Только поправим, чтобы Терри не уезжал. 
— Нет. Это может быть опасно. 
Девочка останавливается и смотрит на него — умоляюще:
— Мы осторожно. И никому не скажем! Ну, пожалуйста! Пожалуйста-препожалуйста. 
Терранс старше почти на год, но в негласной иерархии их маленького королевства на троих главный — Рэндольф. Если он скажет сейчас «нет», Элли послушается. Уйдет, побоится делать что-то в одиночку.
Долг… его слишком много в жизни будущего тана. Слишком много «нельзя» и «надо», Рэндольф устал от них. Он не хочет расставаться с братом, не хочет, чтобы плакала Элли. И ему интересно посмотреть поближе на странную машину.
— Ты знаешь, что с ней нужно делать?  — с сомнением спрашивает он у подруги.
Она улыбается:
— Конечно! Повернуть рычаг! 

Сон ушел резко и безвозвратно, как всегда. Другие воины всегда завидовали его искусству просыпаться мгновенно.
Сквозь затянутое бычьим пузырем окошко смотрело темно-синее небо. Зимние ночи долги, рассвет начнется лишь через пару часов.
Рэндольф сел на тюфяке, выдохнул облачко пара. Каморка, место в которой трактирщик сдал ему за четверть пенни, находилась в летней пристройке, куда не доходило тепло от печки. Трактирщик предлагал переносную жаровню всего за пару пенни, но Рэндольф отказался. У него осталось слишком мало смешных кругляшек, которые так много значили в человеческом мире.
Будь с ним Элисон, он бы снял нормальную комнату. Теплую. С чистыми простынями.
Но Элисон ушла…
Он закрыл глаза, пережидая приступ тоски. Странное ощущение. Оно заставляло вспомнить бой с мантикорой. И как уже после сражения мастер-лекарь, матерясь, орудовал скальпелем, чтобы вырезать засевшие в теле ядовитые иглы.
На обезболивание врач тратиться не стал. И так все силы уходили на то, чтобы не дать пациенту истечь кровью или умереть от яда.
«Не девочка, потерпишь, — ругался лекарь. — Ты ее что, отыметь пытался, герой?!»
Рэндольф мог бы рассказать, как, чтобы подобраться к мантикоре ближе, позволил ей захлестнуть себя хвостом. Как иглы рвали и протыкали укрепленный магией доспех из буйволовой кожи, а Рэндольф ждал: вот-вот тварь повернется попробовать добычу на зуб и подставит под удар тонкую полоску оголенной кожи меж стыками природной брони…
Мог бы рассказать, но не стал. Трудно говорить, когда тебе режут кишки и копаются в них.
Сейчас его никто не резал, но внутри все равно болело.
Он прикрыл глаза, погружаясь в утреннюю медитацию — тщетная попытка вернуть утраченное чувство гармонии и правильности всего происходящего.
Покой не приходил. Боль сидела где-то внутри и грызла стальными зубами.
Ушла… почему она ушла?
Фэйри высидел положенные для медитации тридцать минут и встал. Оглядел пустую комнату с десятком тюфяков на полу. Места немного, но должно хватить. Хорошо, что нет других постояльцев — никто, кроме него, не польстился на стылый флигель. Рэндольф не любил привлекать к себе внимание. Почти так же сильно, как пропускать тренировки.
Он вышел на середину комнаты. Руки сомкнулись на рукоятях мечей. Атака, вольт, защита, контратака…
Киравии меен дхаяйн — медитация в бою.
И все было почти так же, как всегда. Он был ветром, скользящим среди заснеженных вершин и небом, отразившимся в зеркалах горных озер. Вихрем, несущим ледяное крошево вдоль пиков, и камнем, встающим на пути вихря.
Но снова, ровно как вчера или три дня назад, в совершенное молчание вклинивалось нечто. Звучало чуть слышно тоскливым диссонансом, фальшивой нотой, разрушая холодную чистоту безлюдья.
Когда он остановился и вложил клинки в ножны, в комнате заметно посветлело. От разгоряченного тренировкой тела шел пар, разогретые мышцы медленно расслаблялись. К привычному и приятному ощущению своего тела как безупречно работающего механизма, примешивалось недовольство.
Не бывает плохой медитации. Мастер-воин не надсмотрщик самому себе и не раб, который мечтает увильнуть от лишней работы. Он не заставляет и не осуждает себя, просто следует путем совершенства — сам себе ученик и наставник.
И все же недовольство не уходило.
Элисон… почему она сбежала?
Он найдет ее. И тогда эта пустота, эта звериная, рвущая душу тоска, от которой хочется завыть, как воют волки долгими зимними вечерами, исчезнет.
Навсегда.
Пожалуй, Рэндольфа можно было назвать эмоциональным калекой. Доступные ему остатки кастрированных чувств были незатейливы, и самым ярким из них являлась радость от следования своим путем.
Этот путь вел куда-то за грань, через страдание к смерти, но разве не смертью оканчивается любой из земных путей?
С момента встречи на окраине Рондомиона каждая секунда, каждый вдох и каждый шаг наполнялись смыслом, а значит, счастьем. И не было важно то, как сильно повзрослела Элисон, как переменилась, потеряла уверенность вместе с талантами и памятью. Она оставалась его королевой, и Рэндольф готовился сложить все, чем обладал, включая жизнь, на ее алтарь.
Но все пошло не так.
Элисон не желала только брать. Принимая служение, она раз за разом старалась дать что-то в ответ.
Поначалу Рэндольф, привыкший считать себя вещью, пытался объяснить Элисон ее ошибку. Пытался — и не смог. В ее глазах он был личностью. Хуже того, рядом с ней он и правда начал ощущать себя личностью с правом на собственные желания.
А потом была ночь в шельтере, после которой хрупкий, сбалансированный мир фэйри взорвался и полетел в пропасть. Потому что того, что произошло, просто не могло быть.
Но было.
И фэйри не мог сказать, что всего лишь выполнял повеление госпожи. Хотя бы потому, что слишком хорошо помнил, кто начал первым. И ток лихорадочного, животного, сводящего с ума желания в своей крови.
И то, что он был у нее первым мужчиной.
Все следующее утро Рэндольф пытался осмыслить свою новую роль и боролся с желанием достать чейнадх, чтобы понять, что именно он сейчас чувствует.
Это было слишком сложно, и он оставил попытки разобраться. Просто принимал происходящее с благодарностью, не заглядывая в будущее.
Лишь когда Элисон сбежала, фэйри начал понимать, насколько она была права. Он не вещь. Потому что этот побег был как нож в спину.
Вещь нельзя предать. И вещь не умеет обижаться.

* * *

— Добрый вечер.
Чарли дернулся от неожиданности, расплескав пиво на себя и сидящего рядом Винсента. Секунду назад лавка напротив пустовала, а сейчас там расположился неизвестный тип.
Обматерив незнакомца, а за компанию и охрану, которая сидит и чешет яйца, пока к хозяину подкрадываются всякие, Чарли поставил на стол мокрую кружку и внимательно осмотрел незваного гостя, готовясь бежать или нападать, в зависимости от ситуации.
Гость прятал лицо под низко надвинутым капюшоном и кутался в теплый плащ, что в жарко натопленном и душном зале трактира смотрелось вдвойне подозрительно.
Эта сомнительная маскировка, как и прозвучавшее ранее приветствие, неожиданно успокоили. Убийцы стараются не выделяться, и здороваться убийца уж точно не станет. Его приветствием будет удар ножа.
Тем временем охранники поспешили загладить свою оплошность и, обойдя стол, взяли незнакомца в клещи.
— Мистер Бруизер не любит, когда к нему подкрадываются. Шел бы ты отсюда, парень, пока не сломали чего.
Громила, известный жителям Братсмута под прозвищем Кувалда, продемонстрировал увесистый кулак едва ли не больше головы незнакомца. Как правило, этого было достаточно. Начинавший на Арене еще при отце Чарли, Кувалда смотрелся весьма внушительно. Огромные ручищи, стесанные в боях костяшки пальцев, перебитый нос и двести тридцать фунтов мышц, распиравших легкий доспех, отбивали всякую охоту связываться с этим человеком. Рядом с ним кутавшийся в плащ незнакомец казался совсем задохликом.
— У меня дело к Винсенту Мак-Грегору, — незнакомец никак не отреагировал на угрозу. Его голос, тихий и хрипловатый, даже не дрогнул.
«Разеннец», — отметил Чарли. Едва заметная манера говорить отрывисто и удваивать согласные, выдавала в незнакомце жителя южного полуострова. Либо разеннец, либо долго жил в тех краях.
— Сказано же — иди отсюда, — рыкнул Кувалда, попытавшись сцапать навязчивого хмыря за плечо, но ухватил пустоту. Гость неуловимым глазу движением сместился чуть правее, словно и сидел там изначально.
— Я не ищу ссоры, — в голосе незнакомца не было торжества или заискивания. — Мне просто нужно поговорить с Винсентом Мак-Грегором.
Любопытный тип.
— Оставь! — приказ остановил готового броситься в бой Кувалду. Чарли с Винсентом переглянулись. Винсент отхлебнул, со стуком поставил кружку на стол и кивнул:
— Пусть говорит.
— Подожди, — Чарли еще раз смерил незнакомца подозрительным взглядом и приказал: — Покажи лицо!
Тот помедлил и опустил капюшон.
Чарли, прищурясь, разглядывал кошачьи глаза и большие, как у лошади заостренные на кончиках уши. Ахать или удивляться, подобно селюкам, он не торопился. На Арене хватает бойцов с примесью крови волшебного народа. Правда, чистокровных ему видеть еще не доводилось.
Дело пахло деньгами, а значит, просто так отродье Изнанки отсюда не уйдет.
— Завтра отправляется обоз в Анварию, — фэйри хотел снова поднять капюшон, но Чарли жестом запретил ему это делать. — Мне нужны деньги, поэтому я хотел бы наняться охранником.
Не просто деньгами, а очень хорошими деньгами. Лишь бы Винс не перехватил длинноухого!
— Сожалею, — голос Винсента прозвучал спокойно, без издевки. — Мне не нужны охранники.
— Я мастер-воин и смогу быть полезным, — в бесстрастном голосе незнакомца прорезались эмоции, давая понять, что это для него важно, и Чарли поспешил уколоть в приоткрывшуюся уязвимую точку.
— Парень, ну кто так нанимается, — сообщил он, издевательски улыбаясь. — Ты бы еще в подворотне с ножом подошел. — Чарли ухмыльнулся и посмотрел на Винса, призывая разделить с ним веселье.
Винсент веселия не разделял.
Он отпил еще пива, со стуком поставил кружку на стол и, хмуро оглядев зал, поднял сжатую в кулак ладонь:
— Во-первых, — он оттопырил толстый палец с обгрызенным заусенцем. — Мне не нужны охранники. У меня большой отряд надежных ребят, с которыми я работаю уже много лет. Во-вторых, — теперь два пальца торчали вверх пародией на приветствие во славу королевы, — я не нанимаю фэйри. Вы всегда держитесь наособицу, да еще собачитесь с остальными. В-третьих, если ты шастаешь среди людей без денег, значит, тебя изгнали, а я не нанимаю преступников. У меня честное, уважаемое предприятие, мне не нужны неприятности с князьями или воровскими баронами, — он продемонстрировал фэйри три пальца и, намекая, что разговор окончен, снова взялся за кружку.
Если фэйри и был разочарован отказом, то ничем этого не выдал. Он поднял капюшон, встал, собираясь уйти, и Чарли понял: пора. Валяться в ногах и умолять такой не станет; значит, дожимать длинноухого придется уже во время переговоров.
— Погоди, парень, — протянул он, жестом приказывая подавальщику принести еще пива. — Говоришь, тебе нужны деньги?

Бобби 

Стукнула рама за спиной. Бобби замер.
А мог бы не дергаться. Тихо все, пылью пахнет, сыростью. Не сбрехал Гарри. Никого здесь не живет, кроме чокнутого горбуна.
Он запалил тайный фонарь, чуть не шарахнулся от затянутого в чехол дивана. Ну, чисто туша на бойне. Только вонищи не хватает и мух.
Разом заныли шрамы по телу. Тяжелая рука была у Жирного Смитти.
Помойной крысой Бобби прошмыгнул по комнате и разочарованно скривился. Заплечный мешок потяжелел только на бронзовый канделябр, отлитый в форме букета. Вот ведь — богатей вроде, а взять нечего.
В прочих комнатах и того хуже. Ни картин, ни статуэток. Столового серебра на кухне и то нет.
Бобби обиженно почесал нос, еще раз осматривая пустое нутро буфета. Не чугунную же сковороду тащить?
Возвращаться без добычи нельзя. Гарри не Смитти, пороть не будет. Но накажет…
Это у него развлечение любимое. Набросит удавку и стоит, улыбается.
И еще в отхожее место головой макать любит.
Сразу вспомнилось — вонючая жижа, заливающая нос и рот, и голос над ухом: «Ты очень разочаровал меня, малыш».
Бобби вздохнул. Нет, Гарри разочаровывать никак нельзя.
Перед входом в покои горбуна он помедлил. Одно дело — обносить дом, пока хозяева в отъезде или спят, где подальше. А вот так, когда рядом владелец…
Боязно!
Дверь не скрипнула, когда Бобби приоткрыл ее. Не закряхтели под ногами половицы. Внутри было темно и пахло воском, как в храме.
Горбун дрых. Храпел даже: на всю комнату из-за ширмы раскаты доносились.
Алтарь в покоях поставил. Набожный, видать, сильно.
Воровать на глазах у богов Бобби не стеснялся, а вот ширме обрадовался. Повезло!
Еще больше он обрадовался золотым и серебряным пластинкам с закорючками на столе в углу. Чокнутый горбун — столовое серебро на пластинки перевел.
Рядом лежали курильницы тонкой работы, статуэтки. Экое богатство!
Мысленно ликуя, Бобби сгребал добычу в мешок, когда горло сдавила резкая боль, и сразу стало невозможно ни выдохнуть, ни вдохнуть. Словно Гарри встал за спиной со своей известной всем босякам Ист-Уорфолл-Энда удавкой. Вот-вот над ухом раздастся: «Ты очень разочаровал меня, малыш».
— Хорошая работа, Кьяра, — услышал Бобби прежде, чем в глазах окончательно потемнело.

Рэндольф 

Громилы-охранники нависали рядом, загораживая Рэндольфа и его собеседника от любопытных взглядов. От них несло потом и чесночной колбасой. Из кружки, которую подавальщик поставил перед его носом, шел кислый дух перебродивших дрожжей. Фэйри поморщился и отодвинул непрошеное угощение.
Он нормально относился к принятию эликсиров или наркотиков, если того требовало дело. Но странной человеческой привычки без причины травить себя слабыми растворами яда понять не мог.
— Мне не нравится убивать людей, которые мне ничего не сделали, — сказал он, рассматривая человека, только что предложившего ему работу. — Я не убийца.
Строго говоря, это не было совсем правдой. Рэндольфу не раз приходилось убивать по приказу князя. Просто он не любил это делать. Истреблять чудовищ ему нравилось куда больше.
— Кто говорит об убийствах? — улыбка у человека, назвавшегося Чарльзом Бруизером, была неестественно широкой. Словно он упражнялся перед зеркалом, пытаясь показать отражению как можно больше зубов.
Впрочем, Рэндольф не поручился бы до конца за верность своей оценки. Он часто ошибался, когда речь шла о чужих эмоциях.
Внешне собеседник выглядел типичным альбом — чуть вытянутое рябое лицо, короткие рыжевато-русые волосы, оттопыренные уши. Небрежно расстегнутая на шее рубаха открывала торчащий кадык и бледную кожу, поросшую рыжими волосами.
— Хороших воинов мало, чтобы класть их на Арене просто так, — Бруизер скривил тонкие губы. — Нет, парень, никаких убийств. Слишком дорого обойдется потом платить отступные. Хозяину убитого бойца или коронеру, чтобы замял дело.
— Тогда в чем смысл боя?
Разеннская традиция гладиаторских боев требовала смерти побежденного. Во власти зрителей было даровать проигравшему пощаду, но чернь редко проявляла милосердие. Vae victis.
— В ставках, приятель!
Рэндольф слушал, как человек разливается соловьем, и думал. Он сумел бы продолжить путь и без денег даже на человеческой половине мира. Но чтобы найти Элисон, нужно золото…
— Ну давай, приятель! — губы собеседника снова разъехались, обнажая кривые желтоватые зубы. — Решайся. Я сделаю тебя самым знаменитым гладиатором Дал Риады!
Плохо, если этот человек говорит всерьез, — такая слава могла здорово помешать. Впрочем, люди не ведают цену словам и часто дают обещания, не собираясь выполнять их.
Рэндольф предпочел бы наняться в охрану к Винсенту Макгрегору, но тот допил пиво и ушел. Как еще можно обменять свое умение на горсть монет, фэйри представлял плохо.
— Один бой, — сказал он, перебив Бруизера, как раз в эту минуту расписывающего в красках их блистательное будущее.
Глаза человека хищно сверкнули. Он залпом допил пиво и положил руку Рэндольфу на плечо. Фэйри покосился на нее, но смолчал.
— Отлично, приятель! Обещаю, что ты не пожалеешь. Давай, пойдем — покажешь, чего умеешь!

Бобби 

— …Но Мастер! — нерешительно начала женщина.
Ее собеседник неприятно улыбнулся и приподнял бровь:
— О, неужели ты готова отказаться от мести, моя неистовая Кьяра? Как же мало нужно, чтобы разжалобить женское сердце.
— Он еще ребенок.
— И вор, — горбун извлек из мешка таблички и укоризненно покачал головой. — Полагаю, даже ты не сможешь отрицать, что юноша в полной мере заслуживает наказания.
— Так нельзя.
Он рассмеялся:
— Какая удивительная логика, моя непоследовательная Кьяра. Ты готова использовать невинных людей, но просишь отпустить воришку лишь потому, что тебе довелось побывать на его месте.
Бобби лежал на полу и переводил взгляд с мужчины на женщину. Руки-ноги вроде свободны, а шевельнуть невозможно даже пальцем.
Хотелось в нужник. Очень. Это от страха. Когда Бобби страшно, ему всегда по-маленькому хочется.
Когда Гарри воспитывал его в прошлый раз, Бобби не утерпел, напрудил в штаны. Скрыть позора не удалось, новость мгновенно разлетелась среди босяков. Вернулась обидной кличкой и презрением со стороны прочих мальчишек.
А хозяева дома все спорили.
— …Слишком мал и слаб.
— Он изворотлив и ловок. Надеюсь, получится этакая шустрая обезьянка с ядовитыми зубками. Ах, жаль, что ваша жертва не сможет оценить красоту и символичность облика ее убийцы. Вор мстит за вора!
— Отпустите его, Мастер, — тихо попросила женщина.
Тот снисходительно улыбнулся:
— Хочешь разорвать наш договор, милосердная Кьяра? Нет, не хочешь? Ну и хорошо.
Горбун дернул его за шиворот, поставил на ноги. Ощупал, но не так, как любил щупать мальчиков Гарри. Скорее уж как лошадник на ярмарке скотину щупает или кухарка окорок выбирает.
Бобби икнул и почувствовал, как по ноге потекла теплая жидкость.
— Фе, — горбун брезгливо отдернул руку. — Я займусь им позже, через пару недель. Вымой тут.
— Да, Мастер.

* * *

Кьяра втолкнула его внутрь, лязгнул засов.
Заперла.
Бобби икнул и вжался в дверь. В темноте что-то было.
Живое.
Оно неприятно пахло и ворочалось, глухо стонало, как стонал, бывало, во сне Жирный Смитти, напившись дешевого солодового.
Тайный фонарь горбун отобрал вместе с одеждой. И велел Кьяре сжечь дурно пахнущие после случившегося конфуза тряпки. Штаны ладно, а куртку было жалко. Новая почти.
Бобби помялся, зачем-то прикрыл ладошкой причинное место. Где-то впереди был тюк с соломой. Он видел, когда Кьяра открывала дверь. Но идти вперед было страшно. Там же этот.
— Кто здесь? — глухо прорычало из темноты.
Снова икнув от ужаса, Бобби еще сильнее вжался голой спиной в занозистые доски. А нечто двинулось ему навстречу. Дыхнуло гнилью и смертью, ощупало.
— Пацан совсем, — проурчало утробно над ухом. — Сволочи!
Пальцы холодные, как у мертвяка. И бугристые, с когтями.
Сожрет сейчас. Точно сожрет.
Бобби неслышно заплакал, и чудовище отдернуло когтистые лапы.
— Не надо плакать, мальчик, — в рычащем голосе прорезались человеческие усталые нотки. — Мы в одной лодке.

Рэндольф 

— Драть твою мать! — все, что сумел сказать Чарли после того, как длинноухий за полминуты обезоружил двух его лучших бойцов.
Фэйри вложил клинки в ножны и повернулся. Его лицо оставалось таким же бесстрастным, каким было в трактире, когда он побрезговал угощением Чарли. Ни азарта, ни гордости от победы.
Не тщеславен. Совсем плохо. За прошедший час Чарли так и не понял, чем вообще можно зацепить длинноухого. У него словно не было слабых мест, любые обещания, похвалы и завуалированные дерзости фэйри встречал одинаково равнодушно.
— Это отлично, парень. Могешь, не отнять. Но пойми: зрителю нужно зрелище. Чтобы неясно было, кто победит. Чтобы покричать, понервничать за свои денежки. Да и крови немного пустить в конце не помешает.
О том, что лившаяся в боях кровь покупалась на соседней скотобойне и принадлежала овцам, он рассказывать не стал. Всему свое время.
— Ну давай! Затяни, поддайся. Покажи мне бой. Я верю, что ты сможешь, парень!
Фэйри пожал плечами и повернулся к противникам. Те, изрядно разозленные такой очевидной демонстрацией превосходства со стороны нечеловеческого выродка, напали слаженно, с двух сторон. Пожалуй, дай ушастый слабину, они бы его зарубили, наплевав на возможный гнев босса.
Длинноухий оказался понятливым парнем. Чарли смотрел, как тот гоняет ребят по арене, и довольно жмурился. В душе пели скрипки. Вот он — его счастливый шанс, билет в безбедное будущее.
Доставшийся от отца бизнес медленно загибался. Бойцы старели, калечились. Перспективные новички не оправдывали ожиданий или уходили к другим эдиторам, да еще смели жаловаться на плохие условия найма. Неблагодарные ублюдки!
— Ты слишком жаден, — как-то сказал ему Винсент. — И плохо разбираешься в людях.
К Черной людей, когда есть фэйри!
— Я должен знать о нем все, — вполголоса сказал Чарли своему секретарю — человечку неопределенного возраста со сморщенным обезьяньим личиком. — Кто он, откуда, почему в бегах. Привычки, слабости. Вытащи мне все, что есть на него у баронов!
Длинноухий не стал спорить, когда Винсент в лицо назвал его преступником, значит, и правда запачкан в каком-то дерьме. Надо только раскопать эту историю и придумать, как использовать.
Бой на арене шел с переменным успехом. Противники то теснили фэйри, то вынуждены были отступать перед его яростными атаками. Не будь предыдущего сражения, Чарли бы всерьез переживал за ушастого.
Красиво ведет. Не придраться.
Чарли ударил молоточком по медному гонгу:
— Годится, заканчиваем. И, кстати, как тебя зовут-то, парень?!

Бобби 

— Никогда не работай с непроверенным заказчиком, мальчик, — его рычание в темноте звучало уютно. Успокаивало.
И бок, к которому прислонился Бобби, был приятным на ощупь. Шершавый, как древесная кора, чуть теплый.
— Даже если с деньгами туго. Сам видишь, как можно влипнуть.
Зубери Неджес из рода Акх — так его звали. Не людское имя, смешное. Не выговоришь.
— Спешка неугодна богам. Я хотел собрать быстрее денег, а теперь Салидджи достанется другому.
Он рассказывал про страну, где вообще нет снега. Там у него осталась невеста. Все у этих южных не как у людей. У людей, когда женишься, с невестой приданое дают. А там надо покупать невесту.
Дураки они.
Последнюю мысль Бобби, осмелев, высказал вслух. Зубери не обиделся.
— Это пройдет, мальчик. Ты поймешь меня, когда подрастешь.
— Не подрасту, — просто сказал Бобби.
Чего врать-то?! Поди ясно: не для того его горбун в подвал сажал, чтобы отпускать.
— Любой воин Тамери знает: чтобы проиграть, надо сначала сдаться.
— Чего?
Смех Зубери похож на грохот ссыпаемых в кучу камней:
— Не верь отчаянию, мальчик. Ты жив и пока еще человек. А я уже нет.
Что Зубери не человек, Бобби и так понял, чай не дурак. Ну и что? Главное — не дерется.
Эх, взять бы его на поводок да пройтись по Ист-Уорфолл-Энд. Небось, ни один босяк не посмеет крикнуть Бобби вслед «Ссыкун!». Да и Гарри поседеет, когда увидит.
— У нас в Тамери говорят: в каждом человеке спит бог и зверь. Горбун сумел разбудить моего зверя, мальчик. А бог все еще спит. Без него мне не совладать.
— Меня Бобби зовут, — сказал Бобби.
А то что все «мальчик» да «мальчик».
— Если сможешь вырваться, — в голосе южанина послышалась тоска, — загляни ко мне. Район Бикстон, трактир «У матушки Терезы», последняя комната на втором этаже. Там до конца зимы никто не должен жить. Я платил за три месяца сразу. Под седьмой от окна половицей все, что я успел собрать для выкупа за Салидджи.
— Угу, — Бобби зевнул и задремал, привалившись к теплому боку.

Глава 9. Труппа дядюшки Ринглуса

Элисон 

Они были гистрионами. Маленькая труппа из фэйри и монгрелов. Отщепенцы, преступники, изгнанники Изнанки, вынужденные скитаться по человеческому миру и веселить простолюдинов, чтобы выжить. Команда дядюшки Ринглуса.
Кроме Тильды, Зигфрида и Фэй, которых я уже видела, в труппе была молчаливая смуглянка Паола — высокая и гибкая, с прекрасными бархатными глазами. На вид — обычный человек, даже Фэй с ее красными волосами выглядела более странной.
Шестой комедиант, Фернанд, выступал под звучным псевдонимом Мефисто Великолепный. Темноволосый, лощеный, слегка показушно-зловещий. Белая кожа, ярко-алые губы, бородка клинышком. Никогда не встречала мужчину, который был бы так увлечен своей внешностью. Он проводил у зеркала больше времени, чем Китти, одевался с тщанием, достойным потомственного лорда, а духов, притираний, помады, мушек и пудры у него было больше, чем у всех остальных гистрионов вместе взятых.
Тильда была мастером метания. Нет, даже не мастером — Мастером. Ее коронный номер — швыряние сразу десятка ножей с завязанными глазами — неизменно собирал толпу. Ножи слетали с руки испуганными птицами и ложились точно по контуру тела стоявшей у доски Паолы. У зрителей перехватывало дыхание, они кричали, ревели и топали ногами от восторга, а в это время Тильда уже стояла прямо, с вытянутыми руками, а над ее головой серебряным колесом текли бритвенно-острые кинжалы. Мелькали сильные руки с коротко обрезанными ногтями, лезвия разрезали воздух с тихим свистом. Она могла одновременно удерживать в воздухе до пятнадцати клинков.
Здоровяк Зигфрид полностью оправдывал свою внешность — он поднимал тяжести. Например, мог поднять лошадь. Или платформу с кучей людей на ней. Еще он жонглировал пудовыми гирями и показательно боролся с местными силачами, если находились безумцы, готовые бросить ему вызов.
Паолу представляли зрителям как «женщину-змею», и, глядя, как она складывается или завязывается немыслимыми узлами, можно было поверить в родство фэйри с пресмыкающимися. Хотя я подозревала, что причиной, по которой номер собирал столько зевак, был крайне откровенный, облегающий костюм с нашитыми чешуйками, имитирующий змеиную кожу. Когда Паола вставала на мостик, призывно выгибая обрисованную тонкой тканью аккуратную маленькую грудь, со стороны мужчин раздавался единый, слитный вздох восхищения, а со стороны женщин — недовольное шиканье.
Ринглус объявлял номера и сам участвовал в коротких фарсовых сценках между ними. Примерно тем же занималась скрипачка Фэй, когда не аккомпанировала чужим выступлениям. Третьим актером был Фернанд, у которого имелся и собственный номер с чревовещанием и карточными фокусами. Каждый член маленькой труппы был при деле и приносил пользу.
Меня, после недолгого обсуждения, было решено поставить сопровождать чужие номера игрой на флейте и завлекать народ до начала основного представления. Ринглус пообещал, что постепенно приобщит меня к фарсовым сценкам, чтобы я могла подменять кого-то из актеров. Еще мне вменялось в обязанности решение кучи хозяйственных вопросов. Я с радостью согласилась, остро переживая свою бесполезность по сравнению с остальными артистами.
Отношения в труппе поначалу приводили меня в недоумение. В них было что-то семейное, но как далеко это было от привычных мне родственных отношений. Никто не лез другому в душу, не пытался наставлять в душеспасительных беседах. Я зря опасалась расспросов. Только легкомысленная Фэй спросила про отца моего ребенка, удовлетворилась расплывчатыми ответами и больше не приставала. Молчаливый уговор предполагал, что я проявлю похожую деликатность по отношению к остальным, поэтому, как ни была мне любопытна история Тильды или того же Ринглуса, я не лезла.
В вопросах, касавшихся выживания коллектива или дальнейших планов, здесь царила железная дисциплина, и слово Ринглуса было законом, который не смела оспаривать даже Тильда. С другой стороны, если речь шла о личных похождениях, всем было взаимно наплевать на действия каждого. Никто никого не контролировал и, кажется, даже не интересовался.
В первый же вечер Фэй и Тильда потащили меня в общественную баню. Я была благодарна им за это до слез — кажется, никогда в жизни я не чувствовала себя такой грязной и не получала столько удовольствия от купания.
— А почему Паола не пошла с нами? — спросила я после бани, распаренная и совершенно счастливая.
Фэйри и полукровка переглянулись, и Фэй тихонько захихикала:
— Ему… ей нельзя. Не положено.
— Да уж, визгу-то будет, — улыбнулась Тильда.
Мне, конечно, никто ничего объяснять не собирался.
Спать меня определили в палатку Фэй, что привело скрипачку в полный восторг.
— Смотри, как здорово, — втолковывала она мне, устраивая постель. — Мы почти одинаковые. Ты рыжая, и я рыжая. Ты музыкант, и я музыкант.
— Ты не рыжая, ты красная, — смеялась я. За ужином все пили эль, и, кажется, я немного перебрала, потому что не чувствовала обычного смущения. Были только радость, интерес и благодарность к этим существам, бескорыстно приютившим меня.
А Фэй действительно была красная. Тонкие волосы ее кучерявились, завиваясь в легкие кудряшки. Вместо того чтобы разглаживать и укладывать их, как делали человеческие модницы, полукровка собирала и перевязывала пряди разноцветными ленточками. Бантики торчали из ее головы под немыслимыми углами, но странным образом это ей шло, придавая вид шаловливый и дерзкий.
— Зато ты — рыжая. Причем везде, я в бане видела.
Я смутилась от такого заявления, не зная, как реагировать, а неутомимая девчонка с визгом «Битва рыжих! Должен остаться только один!» повалила меня на постель и вовлекла в борьбу.
Я не была готова к такому повороту, к тому же боялась сделать ей больно, применив силу, поэтому предсказуемо проиграла.
— Ну, и что получает победитель? — хитро прищурилась коварная Фэй, восседая на мне сверху и удерживая запястья. Хватка у нее была железная, даром что сама тонкая как веточка.
— Не знаю. Что?
— Поцелуй! — она склонилась и действительно поцеловала меня.
Это было так странно… никогда не целовалась с женщинами. Я вообще целовалась только с Элвином и Рэндольфом. Ну, еще с одним офицером позапрошлым летом, но это было не по-настоящему, поэтому не считается.
Губы Фэй были мягкими-мягкими, а язычок жадным и быстрым. И она пахла клубникой.
— Вот так! — она выпустила меня и взглянула своими удивительными лиловыми глазами в обрамлении длиннющих ресниц. — И еще раз, для закрепления урока.
Это было плохо, греховно и неправильно, но я с удивлением поняла, что отвечаю на ее ласку.
Руки Фэй потянулись распустить шнуровку на лифе, и я мигом протрезвела.
— Не надо.
— Почему? Ты же хочешь, я вижу. Будет приятно.
Я покачала головой и спихнула с себя скрипачку. Перед глазами стояло обнаженное, распаренное тело Фэй, каким я видела его в бане. Мальчишеские узкие бедра, маленькая грудь, острые локти-коленки и серебряное колечко с голубым камушком в пупке.
Только этого не хватало! Меня теперь тянет на женщин? Как вообще возможно что-то делать с женщиной, если ты сама женщина? У меня воображения не хватит представить! И вообще, у меня есть Рэндольф. Точнее, нет, но был…
Палатка сразу показалась слишком тесной, а мысль, чтобы спать под одним одеялом с Фэй, начала пугать до икоты. Больше всего я боялась не того, что она начнет приставать, а что у меня не хватит сил сказать «нет».
— Ну и дурочка, — фыркнула скрипачка. — Мерзни тут одна, я пойду спать к Паоло.
Не знаю, что было сильнее — облегчение или разочарование.

* * *

Фэй не предпринимала больше попыток сблизиться, но и не показывала, что обижена на мой отказ. Я очень скоро поняла, что подобное предложение с ее стороны не было чем-то особенным. Непоседливая полукровка обожала все, связанное с постельными утехами, и постоянно искала случая разнообразить свои вечерние приключения:
— Поаккуратнее с ней, — предупредила Тильда на следующий день. — Не увлекайся. Фэй любит всех и никого.
Я похлопала глазами от ее прямоты и решила не делать вид, что не понимаю, о чем речь:
— Я этим не интересуюсь.
— Зря. Она великолепна в том, что умеет.
Я покраснела и решила не уточнять, опирается ли Тильда на собственный опыт. И так понятно было.
— Зачем ограничиваться кем-то одним, — рассуждала вечером Фэй, укладываясь спать. — Жизнь так коротка, и в ней так много красивых людей. Вот, например, ты, Элисон. Нет, нет, не бойся. Я больше не буду приставать, пока сама не попросишь. Знаешь, это даже по-своему интересно. Мы будем спать в одной постели и целоваться на ночь, но больше ничего. Такого у меня еще не было. Возбуждает!
Она действительно поцеловала меня самым непристойным образом и, отвернувшись, тут же уснула. А я полночи ворочалась, не в силах сбежать от картин, которые подсовывало воображение.
Странности отношений между участниками труппы, как и странности самих гистрионов, на Фэй не заканчивались. Однажды ночью к общему костру вывалился поддатый красавец — смуглый, черноглазый, с длинными волосами, убранными в косу, и поразительно знакомым лицом. Оглядел всех нас, одарил белозубой усмешкой:
— Ну что, монашки. Кто со мной сегодня в кабак и по бабам?
— Я — пас, — сразу откликнулся Зигфрид. — Мне прошлого раза хватило.
— Слабак, — хмыкнул красавчик. — Пить уметь надо.
— Это кто еще слабак? — обиделся силач. — Еще вопрос, кому надо учиться пить. Не помнишь, как я тебя от шестерых отбивал? Лавку сломал, между прочим. За нее заплатить пришлось. А посуды перебили…
Смуглое видение лишь махнуло рукой, говоря, мол, пустяки, житейские мелочи.
— Не будь таким занудой! Шикарно повеселились. Фернанд, ты идешь?
— Пожалуй, попытаю удачи, — кивнул наш Мефисто Великолепный. — Но если никого снять не получится, ты мне дашь.
Я хотела спросить, что именно должен «дать» незнакомец Фернанду, но постеснялась влезать.
— Выкуси, — хохотнуло смуглое видение. — Не для тебя я растил свой цветок.
— Горе ты наше, — тяжело вздохнула Тильда. — Иди уже, не мозоль глаза.
Красавчик вскочил, отвесил всем присутствующим преувеличенный поклон. Потом вдруг взял меня за руку, поцеловал в центр ладони.
— Леди Элисон, — сказал он, пожирая меня до странного знакомыми бархатными глазами в окружении девичьих длинных ресниц. — Вы — самое прекрасное видение, что когда-либо посещало эту юдоль скорби. Не могу выразить, сколь глубоки чувства, что охватывают меня всякий раз при виде вашей несравненной особы. Молю простить мою дер… Ай! — меткий пинок в пятую точку от Тильды уничтожил весь пафос выступления.
— Давай уже! Иди пьянствовать, как собирался, не приставай к девочке, — тон Тильды был суров, но глаза смеялись.
Незнакомец еще раз поклонился, послал мне воздушный поцелуй и испарился под ручку с Фернандом.
— Горюшко наше, — вздохнула фэйри. — Опять ведь избитый приползет, работать не сможет.
— А я люблю, когда он смешной, — голос Фэй был мечтательным. — Такое вытворяет, лапушка.
— Простите, а это кто? — робко спросила я, не понимая, как могло случиться, что за предыдущие пять дней черноглазый красавчик ни разу не попался мне на глаза, и отчего он кажется таким невероятно знакомым.
— То есть, как это «кто»? — удивилась Тильда. — Паоло.
— Она его не узнала, — в полном восторге запищала Фэй. — Одуреть можно! Вот Паоло обрадуется, когда услышит!
Я сидела с отвисшей челюстью. Ну конечно! Вот где я видела раньше эти бархатные глаза и нежные черты лица. Но как далека была гибкая серна от развязного наглеца!
— Так Паола на самом деле — мужчина? — зря я думала, что после Фэй ничто не сможет удивить меня.
— И мужчина тоже, — хихикнула скрипачка. — Временами. Хотя ей больше нравится девочкой. А жаль.
— Ничего не жаль, — фыркнула Тильда. — Проще зарезаться, чем разгребать выходки этого шельмеца. Как свинья, лезет в самую грязь.
В обычные дни скромная Паола скрывала в себе очаровательного нахала Паоло, как ларец скрывал драгоценность. Но временами бессовестный мальчишка прорывался наружу, чтобы устроить дебош на несколько дней. Фэйри не до конца контролировала эти превращения, зачастую мужчина в ней просыпался в самый неподходящий момент. Закатывая глаза и разве что не облизываясь от восторга, Фэй пересказала подробности одного подобного конфуза, когда молодой аристократ внезапно обнаружил, что сжимает в своих объятиях не прелестную полуобнаженную девушку, а хохочущего юношу. И все бы ничего, но юнец начал делиться с незадачливым влюбленным постельной наукой, щедро перемежая свою речь непристойностями, а напоследок предложил помериться рабочими инструментами — мол, надо же выяснить, у кого длиннее.
Как и предсказывала Тильда, Паоло вернулся под утро. Не избитый, но мертвецки пьяный. Весь следующий день он показательно страдал от похмелья, ныл и требовал внимания. Я провела несколько часов у его постели, выслушивая жалобы, скабрезности, комплименты и подробности его вчерашних похождений. Вопреки сложившемуся у остальных артистов впечатлению, двигала мною вовсе не жалость, а махровое любопытство. Но разговорить болтуна-Паоло оказалось не проще, чем молчунью-Паолу. Велеречивый фонтан слов изливался из него непрерывным потоком, и выцепить в этом информационном шуме что-то полезное не представлялось возможным. К вечеру болящий страдалец оклемался и тихонько улизнул, пока я ходила готовить ужин для труппы.
Когда же на следующий день я набралась храбрости прямо спросить у оборотня о его способности, он нагло улыбнулся и предложил показать. Наедине. И чтобы я тоже была голая, иначе он стесняется.
— Не лезь к Паоло, — вечером сказала Фэй. — Она же не спрашивает тебя про любовника и про флейту.

Глава 10. Во власти теней

Юнона 

Что-то в недрах замка чуть слышно щелкнуло. Юнона продвинула шпильку чуть дальше, надавила сильнее.
И сломала.
Ругнувшись вполголоса, вынула обломок, швырнула к десятку других и со вздохом признала, что врезной альбский замок — из тех, что куда чаще ставят на сейфы, чем на двери гостевых покоев, — оказался ей не по зубам.
«Магия развращает», — зазвучал в ушах голос Мартина. — «Мы привыкаем к ней и становимся беспомощны».
Юнона мысленно согласилась с первым Стражем.
Она выпрямилась, еще раз пленной тигрицей обошла свою темницу. Две комнаты, обставленные с почти вызывающей роскошью, на грани безвкусицы — у Отто всегда было плохо с чувством меры. Мебель из красного дерева, резная, в позолоте и аляпистых розочках. Пышный ворс ковра, в котором ноги утопают почти по щиколотку, багряные тканые обои с золоченым узором на стенах.
И очень прочные, вцементированные в стены решетки на окнах за тонким марунским стеклом стоимостью как породистый жеребец.
Эти решетки странным образом лишали чересчур роскошные покои налета вульгарности.
Приоткрыв створку, Юнона коснулась стального переплетения. Совсем новые, не успели покрыться ржавчиной.
Она уже рассмотрела все возможные варианты побега через окно и отбросила как нереалистичные. Напильника у нее не было, а выломать решетки возможно, только выломав половину стены.
Раньше это не стало бы препятствием, но теперь…
Тень молчала. Так же, как молчала вчера, и третьего дня, и несколько недель назад, когда Отто втолкнул ее в эти комнаты и запер замок на двери.
Очень тяжелой и прочной двери из мореного дуба. Очень хороший и сложный замок.
Кроме замка дверь с той стороны запиралась за засов, Юнона уже научилась различать его стук.
Нет, выход из роскошной клетки лежал через людей, ее охраняющих.
Через Отто.
Слуги в замке преданы своему хозяину, а если даже они польстятся на ее посулы или побрякушки, никто, кроме Отто, не вернет ей тень.
Первый порыв — бежать, бежать как можно дальше и лишь затем, зализав раны, призвать своих братьев и должников, чтобы отомстить, — уже прошел. Ей придется самой сразиться с Отто. Наверное, ей даже нужно, необходимо самой сразиться с ним.
Но для этого придется вспомнить, что слабость тоже может быть силой.
Она подошла к зеркалу и неодобрительно уставилась на очень худую всклокоченную и неухоженную женщину с безумным взглядом.
Хорошо хоть синяки и засосы почти сошли.
И все же так никуда не годится. Тело — ее оружие, а за оружием надо ухаживать.
Она снова подавила желание разнести полкомнаты при мысли о том, что случилось здесь. Обжигающе-яркая злость в равной мере на фон Вайгера и на себя.
Как глупо, невероятно глупо она повела себя в первый день! Пусть Отто — жалкое ничтожество, живущее в иллюзиях. Говорить ему это в лицо, находясь пленницей в поместье фон Вайгера, было верхом самонадеянной глупости.
Юнона требовательно дернула шнур колокольчика, призывая слуг — пусть готовят ванную.
— Я случайно разбила окно. Пусть уберут осколки.
Если прислуга и не поверила в «случайно», вида не показала. Когда Юнона покинула ванную — распаренная, отскоблившая себя мочалкой до почти малинового цвета, — пол был выметен, а само окошко завешено плотной тканью.
Во всех ее действиях, и в особенности в том, с какой неожиданной яростью она царапала и терла кожу мочалкой — почти до крови, — было что-то нездоровое, лихорадочное. Но лучше так, чем снова превратиться в беспомощную амебу.
Как мало нужно, чтобы потерять надежду, достоинство и даже саму себя. Прав был Мартин — магия развращает.
Не будь она так растерянна и испугана утратой силы, сумей сохранить трезвость ума, сумела бы и не допустить насилия.
— Ты собираешься держать меня взаперти, чтобы добиться моей любви? — спросила она дрожащим от ярости голосом, когда Отто пришел к ней во второй день плена.
Пальцы фон Вайгера скользили по ее шее, ключицам, а в глазах его плавилось безумие:
— Я знаю, ты любишь меня. Просто забыла. Я заставлю тебя вспомнить.
Когда-то этот рычащий, полный страсти голос заставлял ее сладко жмуриться. Ей нравилось, что он такой огромный — настоящий зверь, похожий на вставшего на задние лапы медведя на гербе фон Вайгеров. Юнона предпочитала больших, мощных мужчин. Необузданных в страсти и вспышках гнева, опасных. Они дарили ей иллюзию слабости. Вдвойне приятную оттого, что та была лишь иллюзией.
— Я не люблю тебя, Отто. Но то, что ты делаешь сейчас, заставляет меня ненавидеть.
Он не услышал, целуя ей руки, и Юнона ударила, целя растопыренными пальцами в глаза.
Пожалуй, это было неосмотрительно. Хотя, если бы получилось…
Не получилось, и он ухватил ее за запястья, оставляя на теле лиловые синяки.
Тогда она сглупила. Не имея возможности навредить действием, попыталась уколоть словами. Осыпала его насмешками, облила презрением, прошлась по всем болевым точкам, какие помнила. Назвала никчемным и жалким, сравнила с другими мужчинами, вспомнила грязную сплетню о его гулящей матушке.
Глупо. Очень, очень глупо будить зверя. Она же знала, помнила, каковы фамильные приступы бешенства фон Вайгеров…
Но в прошлый раз она сумела защитить себя магией. В этот раз защищаться было нечем.
Она опомнилась, лишь оказавшись на животе, с вывернутыми за спину руками. Начала всхлипывать и умолять его остановиться, но было поздно.
Надо было расслабиться. Возможно, даже подыграть ему — Отто умел доставить наслаждение женщине, она сама его обучала. Но разум оставил ее, уступив место беспомощной ярости и страху. Юнона вырывалась и кричала, захлебываясь в ненависти, чем еще больше распаляла своего мучителя.
После его ухода началась истерика.
Приход лекаря она встретила, лежа сломанной куклой в постели, в глубине души презирая себя за бессилие. Равнодушно переждала, пока ее мыли и накладывали мази. Пожалуй, еще одна ошибка. Стоило попробовать найти подход к врачу или его помощнице. Союзники среди слуг были совсем не лишними, но в тот миг ей было слишком гадко от мысли, что эти люди стали пусть косвенными, но свидетелями ее унижения.
Несколько дней прошли в тоскливом безмолвии. Ее словно разделили на две Юноны, и одна — умная и трезвая — требовала встать, начать действовать, составить план. А вторая могла только лить слезы и смотреть равнодушно на стальную решетку.
Она не могла теперь точно вспомнить, как долго длилась депрессия. Все слилось в муторном однообразии. Серость. Решетка за окном. Приходы врача или слуг. Ее купали, переодевали, расчесывали волосы.
И вот сегодня пришел Отто. Робко постучал и вошел, так и не дождавшись разрешения. Добрел до ее кровати, упал на колени и разрыдался: «Любовь моя, что же я наделал!»
Раскаяние было искренним — всему, что делал, Отто отдавался искренне и безудержно. Она брезгливо молчала, пока он валялся в ногах, вымаливая прощение. Сознание словно накрывал прозрачный купол из того же марунского стекла, надежно отделяя от мира. Руки, сжимавшие ее маленькие ступни, и губы, касавшиеся пальчиков, казались Юноне склизкими холодными лягушками. Она терпела и ждала, когда лягушки ускачут.
Вынырнула из этого состояния она резко и сразу после его ухода, обнаружив себя над разбитым оконным стеклом, сжимающей побелевшими пальцами осколок. Словно та ее часть, которая все это время требовала встать и начать действовать, наконец-то пробудилась, чтобы суметь остановить в шаге от непоправимого.
Всего мгновение понадобилось, чтобы перейти от мыслей о самоубийстве к мечте о побеге. И не более часа со шпильками над замком, чтобы понять: побега недостаточно. Ей нужна месть, а не свобода.
Покрасневшая от горячей воды и мочалки кожа медленно возвращалась к изначальному бледному оттенку. Худенькая девочка-горничная с испуганным взглядом пискнула: «Что наденет фрау?» — и распахнула двери гардеробной.
Юнона усмехнулась: Отто и это продумал? Ей же лучше.
Она выбрала платье из синего бархата — приталенное, с непышной юбкой. Ей всегда шел такой крой. Кроме того, Отто любил синий цвет.
В голове звенели чеканные строфы из классической альбской поэмы о царице Виктории, которая жестоко и изобретательно отомстила своим насильникам. Юнона позволила горничной одеть себя, расправила руками несуществующую складку на подоле. Улыбнулась зеркалу — зло и безумно — и приказала:
— Передайте Отто, что я хочу с ним поговорить.
Убить надо того, кто действительно заслуживает смерти.
Но сперва пусть вернет то, что украл.

Элвин 

У гостевых покоев на третьем этаже я остановился, вслушиваясь в происходящее за дверью. Франческа была внутри. И даже что-то напевала.
У нее был несильный, но приятный голос. В самый раз для светских музыкальных вечеров. Я любил слушать, как она поет, поглаживая струны арфы или опуская пальцы на черно-белые клавиши клавикорда. Созданный мастером-фэйри специально для сеньориты инструмент звучал божественно — нежный почти скрипичный дискант, глубокие и звучные басы.
Сейчас клавикорд пылился в гостиной под чехлом. Его не снимали уже несколько месяцев. И вряд ли скоро в башне раздастся мягкое звучание его струн.
Проклятье! Всякий раз, когда я возвращался домой, у меня было ощущение, что под ногами хрустят осколки прежней жизни.
Поначалу я надеялся завоевать Франческу снова, избежав прежних ошибок. Но в нее как будто демон вселился, честное слово. Презрение, отвращение, скандалы, провокации и совершенно детские выходки, которыми она выстреливала в меня, не выдержал бы и святой. Разумная взрослая женщина разом превратилась в бунтующего ребенка.
И главное: я ни гриска не понимал, чего именно она добивается. Я ведь не препятствовал ей ни в каких желаниях, кроме самых самоубийственных!
В некотором роде работа по охране сиятельной задницы лорда-бури стала спасением. Я уходил в нее, как иные уходят в алкогольное забвение. Сливал накопившуюся злость и бессилие, поливая ядом Стормура и его припевал, но это не приносило желанного облегчения. Только горькое злорадство.
Я дважды нарвался на дуэль, и лишь прямой категорический запрет княгини избавил меня от необходимости демонстрировать всему Северному двору свою слабость.
После второго случая княгиня пожелала поговорить со мной наедине.
— Держи себя в руках, Элвин, — сдвинутые брови показывали, что ее высочество изволят гневаться. — Ты можешь покончить с собой, если тебе надоело жить. Но не раньше, чем выполнишь обязательства по защите жизни моего брата.
— Покончить с собой?! Что за дикое предположение? И в мыслях не было.
Она тяжело вздохнула:
— У тебя много врагов. Сейчас их сдерживает только страх перед твоей силой. Но дуэль раскроет карты. Мой брат будет первым, но не единственным, кто захочет взять реванш.
— Ясно, — протянул я после долгой паузы. — И давно ты знаешь?
— Давно.
Я не стал спрашивать, от кого. Скорее всего, Альпин проболтался. Или сама догадалась. Она всегда была умницей.
— Тогда какого гриска ты заставила меня работать телохранителем?! Сама знаешь, пользы от меня сейчас…
— Пророчество, — напомнила княгиня. — Не все и не всегда решает сила.
— Уверена, что верно поняла его? Насколько я знаю, Вала обожает загадки и метафоры.
— Уверена, — Иса коварно улыбнулась. — Подумай: что станет с твоей девочкой? Она тоже многим успела перейти дорогу. Я не буду защищать ее, если ты позволишь убить себя и тем самым поставишь под угрозу жизнь моего брата.
Она знала, чем меня зацепить. Я скрипнул зубами, признавая правоту княгини. Конечно, Августа или Джанис возьмут Франческу под свое покровительство, но для этого им надо сначала добраться до Рондомиона.
Из всех Стражей в городе сейчас только Риэн.
— Хочешь, чтобы я утешил молодую вдову? — восторженно переспросил этот поганец, когда я сразу после разговора с княгиней пришел к нему с просьбой позаботиться о Франческе, если со мной вдруг что-то случится.
Мое длинное и заковыристое объяснение, что именно я сделаю с утешителем, братец выслушал с явным уважением.
— Ну ты силен, — восхитился он, когда я иссяк.
— Брал уроки у Фергуса. Так что насчет обещания?
— Конечно. Когда я отказывался защитить хорошенькую, молоденькую… ай, Элвин, прекрати! Это не смешно!
— А по мне, так забавно, — ухмыльнулся я, наблюдая, как он барахтается, пытаясь подняться на паркете, покрывшемся тонкой коркой льда. — Но раз ты просишь…
Лед превратился в воду, и пришла пора Риэна делиться своими познаниями в лексиконе выпивох и наемников.
На шум в коридор заглянул кто-то из фэйри, узрел мою физиономию, побледнел и ретировался.
Да я просто душа компании, не так ли?
— Слушай, а твоя сеньорита точно захочет иметь со мной дело? — спросил Риэн, успевший встать и щелчком пальцев высушить костюм. Вторым щелчком братец убрал лужу посреди коридора. — Она же меня не помнит, правильно?
— Она тебя видела, когда проснулась.
— Но ты почти сразу меня выставил. Даже не представил.
Я вздохнул:
— Ладно, сегодня вечером.
Надо постучаться. Попросить Франческу спуститься, познакомить с Риэном, ожидавшим в гостиной, но я медлил, прислушиваясь к словам известной баллады:

За что, скажите, жизнь ко мне жестока?
Уж лучше б мне остаться одинокой.
С немилым жизнь — мученье и страданье,
Мне мерзостно терпеть его касанья.

Отличный выбор песни, не так ли? Возможно ли более наглядное объяснение, где она видела меня со всей моей заботой?!
Она пела, а я слушал. Деревянный косяк трещал и крошился под нажимом металлических пальцев. Ноющая боль в левой руке, ставшая моей вечной спутницей в последние дни, вдруг разом улеглась. Я вообще ничего не чувствовал и не слышал, кроме голоса за дверью:

Да, жаловаться женам не пристало,
Но мужа я себе не выбирала.
За что, скажите, жизнь ко мне жестока?
Он стар, и страшен, и к тому же выпивоха.

Вот так-то.
Не сегодня, так завтра она уйдет. Не зря же потребовала снять ошейник.
Десять лет вместе… Много и ничтожно мало.
Это были счастливые годы. Не все и не всегда было гладко — у меня скверный характер, да и сеньорита не сахар. Но мы вместе учились не превращать семейную жизнь в поле боя.
Помню, первое время после печального знакомства с кинжалом Марко, еще до того, как я обзавелся протезом, все время порывался что-нибудь сделать отрубленной рукой. Открыть дверь или перелистнуть страницу в книге.
Вот и сейчас так же. Я постоянно вспоминал наши общие шутки, ловил себя на желании рассказать что-то Франческе и унимал порывы купить ей какую-нибудь мелочь.
Все равно не примет. Подарки она швыряла мне в лицо с таким видом, будто я предложил ей переспать за деньги.
Мне не хватало Франчески по ночам и не хватало днем. Ее голоса, улыбок, искреннего интереса, ненавязчивой заботы. Ее ласк, поцелуев, стонов, нашей любимой игры в маленькую ханжу, когда она сопротивлялась, чтобы сдаться.
К хорошему быстро привыкаешь. И начинаешь воспринимать как должное, к сожалению.
Она уйдет. И я мог бы остановить ее. Снова надеть ошейник, запереть, заставить.
Но я помнил уроки прошлого.
Десять лет назад я отпустил Франческу, а она простила и осталась со мной. Я бы не простил на ее месте. Ошейник в первую очередь.
Судьба — жестокий кредитор и всегда берет свое с процентами. Пришло время платить. «Я жить без тебя не могу» — просто красивая фраза. Жить нельзя без воды или воздуха. Без пищи тоже сложновато. Но без другого человека прожить можно всегда. Боль проходит, заживает брешь, оставленная в душе, и можно делать новые глупости. Снова влюбляться, привязываться, делить с кем-то мгновения в тщетных попытках заполнить пустоту иллюзиями.
Наверное, вырвать сеньориту из мыслей и памяти будет сложнее и больнее, чем избавиться от паскудного вьюнка. Но время лечит все. Однажды мне станет все равно, и это будет не онемение первого шока, а просто равнодушие, подобное тому, с каким я сейчас смотрю на Ису.

За что, скажите, жизнь ко мне жестока?
Ах, если б он скончался раньше срока…

Я с трудом разжал пальцы. Равнодушно отметил про себя, что надо бы заменить косяк. Пять ровных вмятин на полированном дереве слишком бросались в глаза.
Дожидаться последних строчек песни я не стал. И так отлично помнил, что дальше шло откровение про милого дружка, с которым втайне от обрыднувшего благоверного кувыркается лирическая героиня.
Франческа осеклась после первого же стука. Не было звука шагов. Она распахнула дверь сразу же, словно ждала прямо под ней.
— Ты?! — показалось, в ее голосе прозвучала совершенно неуместная при лицезрении «постылого мужа» радость.
— Я, сеньорита Рино. Пришел донимать вас своей невыносимой персоной. Пойдемте в гостиную.
— Это еще зачем?! — она вздернула подбородок и посмотрела на меня с вызовом, который я не принял.
— Хочу вас кое с кем познакомить.

* * *

При виде сеньориты у братца на физиономии нарисовалась такая масленая улыбочка, что мне захотелось выгнать его из дома пинками.
— Ах, леди, я счастлив снова быть представленным вам. И вдвойне счастлив, что вы забыли все мои комплименты и теперь я смогу повторить их, будто в первый раз…
— Знаешь, дружище, — перебил я его самым проникновенным голосом, на какой был способен. — Общение с тобой заставляет меня цитировать великих. Вот и сейчас: ну как не вспомнить бессмертное «заверни жерло» от Фергуса?!
Уверен, Риэн внял бы призыву и заткнулся, он всегда неплохо понимал слова, особенно такие, которые таили в себе намек на мордобой. Но вмешалась Франческа.
— Нет, нет! Продолжайте, сеньор, — сказала она, улыбаясь улыбкой сытой кошки. — Я с удовольствием еще раз услышу все, что позабыла.
— Риэн пришел по делу, так что обойдемся без политесов.
Братец развел руками, как бы показывая, что он тут ни при чем.
Она скорчила обиженную гримаску:
— Вы куда-то торопитесь?
Я снова ответил за него:
— Торопится. Он уходит через десять минут.
— Тогда, может, мне пойти с вами? — продолжила Франческа медовым голосочком. — Так хочется прогуляться. Я постоянно взаперти, поскольку лорд Элвин утверждает, что за стенами полно жутких монстров.
Показалось, что в коротком взгляде сквозь ресницы, который она бросила в мою сторону, мелькнуло злое торжество.
— Гулять на ночь глядя?
— Уверена, такой искусный маг, как ваш брат, сумеет меня защитить.
— Не думаю, что позволю тебе уйти.
— Не думаю, что мне нужно ваше позволение.
Братец слушал нашу перепалку с самым невинным видом. Ну просто ягненочек, да и только!
Чтобы не превратиться в ревнивое посмешище, я оборвал спор и отошел к окну, уставившись на пожеванную занавеску невидящим взглядом. За спиной все так же раздавалось восторженное воркование. Засахаренная галиматья, которую Риэн льет в уши каждой первой девице, и благожелательные ответы Франчески.
Минута.
— …не переставал думать о вас…
— …и что же вы думали?
Интересно, кому и зачем потребовалось жевать штору?
Две.
— …вспоминал ваши глаза. Они как два драгоценных камня…
Будь я проклят, если она не делает это специально. Но зачем?
Пять.
— …ваши волосы подобны темному грозовому облаку…
Она правда уйдет с ним, если я его выставлю?
Семь.
Да к грискам все! Не позволю, даже если это будет ошибкой!
— Извините, сеньорита. Десять минут истекли, время прощаться, — я пересек комнату, ухватил братца за шкирку. Под возмущенный вопль Франчески «Элвин!» протащил по коридору и по лестнице. Ему хватило ума не сопротивляться, иначе я непременно украсил бы смазливую физиономию парой фингалов.
Сперва в пинком распахнутую дверь вылетел сам Риэн, следом за ним отправились его плащ и сапоги.
— Увижу рядом с Франческой — яйца оторву, — пообещал я, обращаясь к сугробу, из которого торчали ноги Риэна.
В ответ донеслось виноватое:
— Извини. Что-то меня занесло, да.
Я захлопнул дверь, злясь одновременно на него, Франческу и себя за эту дешевую комедию. Но фарс еще не кончился. За спиной я обнаружил очень разгневанную сеньориту.
— Я иду с ним!
— Нет, не идешь, — я постарался сказать это мягко, но она все равно сузила глаза и вздернула подбородок.
— И как ты запретишь мне?
— Если потребуется — запру.

Глава 11. Кое-что об обитателях подвала

Франческа 

— Если потребуется — запру, — ровно говорит он. — Гриска с два ты уйдешь с Риэном на ночь глядя.
Что-то во мне отзывается ликующей радостью на эти слова. Вот оно!
Больше всего я боялась, что Элвин и правда позволит мне уйти. Никогда бы не простила его за это!
Я и без того не на шутку зла на него. Пропадает целыми днями, не обращает на меня внимания, снял ошейник…
— А я почти поверила, что свободна, — мой голос полон яда.
— Увы. Как ни пытался обмануть сеньориту, она меня раскусила. Я — лживый двуличный мерзавец.
— Я просто мечтала провести вечер вдали от вас.
Он вздыхает и отбирает у меня плащ, который я успела накинуть на плечи.
— Проведи его здесь. Я закроюсь в комнате и не стану тебе докучать.
Его подчеркнутая мягкость только злит меня еще сильнее.
— Одно ваше присутствие отравляет воздух в башне.
— Мне уйти?
— Да! И желательно навсегда.
Не знаю, зачем я это говорю. Я ведь хочу совсем другого. Но не признаваться же, что я ощущаю его присутствие в доме сквозь стены. Что каждый вечер надеюсь: сейчас он постучится, войдет, навяжется со своей наглой улыбочкой, невыносимыми манерами, сомнительными шутками. Что я отвечу отказом, но он не прекратит попыток, снова и снова доказывая, как я важна и нужна ему.
Но нет. У него, видите ли, дела! Он, видите ли, слишком занят!
Он возвращается поздно. Я слушаю его шаги на лестнице. Слушаю, как он останавливается у моей двери, и жду, жду стука в дверь.
Он не стучится. Проходит мимо.
Может, оно и к лучшему. Рядом с ним я становлюсь странной. Будто демон за левым плечом толкает говорить и делать глупости.
Со мной вообще происходит что-то странное. То трясет от злости, то рыдаю, как истеричка.
А еще это ужасно, отвратительно, унизительно, но мне не хватает ошейника. Не хватает Маленькой Фран… и без него я чувствую себя беззащитной, почти что голой.
Разве Элвин снял бы его, если бы любил меня, как утверждает?!
Он снова вздыхает. И, кажется, впервые за последние дни смотрит мне в лицо:
— Франческа, в чем дело?
— Не понимаю, о чем вы, сеньор.
— Зачем ты устраиваешь все это? — его голос звучит грустно, в нем нет привычной насмешки.
— Вы забыли? Я вас ненавижу.
— Может, объяснишь, за что?
Я теряюсь под его измученным взглядом.
Это наш первый разговор начистоту после того раза, когда он снял ошейник.
Что я могу сказать? Что схожу с ума? Что каждую ночь во сне собираю огромное зеркало, а в дверь снова и снова ломится нечто, умоляет впустить высоким мальчишеским голосом. Просыпаюсь от пугающего чувства одиночества, поворачиваюсь, чтобы обнять кого-то рядом, но встречаю пустоту. И постель кажется неуютно огромной. А в память лезут обрывки нежеланного, непрожитого…
Я гоню их, иначе и вправду можно сойти с ума.
Пустота рядом, пустота внутри. И осколки, клочки памяти. Как издевательство. Как приманка в мышеловке.
Кто я на самом деле? Какая из Франчесок настоящая?
Нет, о таком не рассказывают никому.
Запинаясь, перечисляю свои обиды — сейчас они звучат мелочно и неубедительно даже для меня, но он не глумится. Только кивает.
— Я понял. Что я должен сделать, чтобы ты забыла все, и мы начали заново?
Я растерянно моргаю. Он что, серьезно?
Почему, ну почему он всегда оказывается правым?! Почему не даст мне хоть раз почувствовать себя победительницей?!
…так непривычно видеть его печальным. Я помню его злым, веселым, высокомерным, жестоким. Но печальным — никогда. Непохоже на Элвина…
…и эта нежность во взгляде. Она почти пугает…
Он поднимает руку, чтобы коснуться моей щеки. Я отшатываюсь и фыркаю:
— О, не трудитесь, сеньор. Мне ничего не нужно от вас.
— Не хочешь дать мне шанс?
— Нет! И никакая сила не заставит меня простить или взглянуть на вас иначе.
Наградой за мои слова становится знакомая ухмылка:
— Очень по-квартериански, леди. Думаю, ваш духовный отец мог бы вами гордиться.
Я не успеваю рассказать ему, что квартерианство не для таких наглых безбожников. Потому что слышу за спиной неуместный в стенах дома звук, похожий на блеянье.
Слишком много всего случилось за эти дни. Я совсем выкинула из головы козу. Просто не до того было. Тем более что я больше ее не встречала. И вполне готова была поверить, что вредное животное мне просто привиделось или приснилось.
А вот и не приснилось!
Она стоит в дверях. И меланхолично жует кусок ткани, в котором я узнаю свой любимый шелковый шарф.
— Хейдрун?! — изумляется над ухом Элвин. — Как ты сюда попала, божье наказание?!
Коза издает звук, похожий на хрюканье, выплевывает недожеванный шарф и игриво отпрыгивает в сторону, снеся по дороге вазу из марунского стекла. Та разлетается с жалобным звуком, и пол снова весь усеян осколками. Совсем как в тот день, когда я впервые встретила эту мерзавку.
— Вот и ставь после этого защиту! Толку от нее, когда любая коза… Иди-ка сюда, грисково отродье!
Заслышав в голосе мага хищные нотки, коза, бодро взбрыкивая устремляется к лестнице.
— А ну стой!
Кресло вдруг отрывается от пола, взмывает куда-то к потолку, а потом падает на пол. Забористую ругань почти заглушает громкий треск дерева. По полированной спинке идет некрасивая трещина.
Перед тем как взбежать по лестнице, коза останавливается, чтобы кокетливо потереться о перила.
— Обязательно кидаться мебелью? — я хотела сказать это ехидно, а получилось весело. Появление наглой козы сгладило повисшие в воздухе напряжение и безысходность.
— Промахнулся. Я метил в козу. Интересно, как она влезла в дом, если ни ты, ни я ее не впускали?
Я краснею, но не спешу опровергнуть его заблуждения.
— Разве это не твоя коза?
— Хейдрун? Нет, она своя собственная.
Элвин улыбается, и вид у него не разгневанный, а даже как будто довольный.
— Этой старушке больше лет, чем мне, — продолжает он как ни в чем не бывало. Как будто не было жестоких слов, которые я только что бросила ему в лицо. — Клянусь, я не встречал твари с более шкодным характером. Среди Стражей одно время ходила байка, что Хейдрун — аватара богини Хаоса. Я начитаю в нее верить.
— Да уж, — я оглядываю холл. На полу опять вода и осколки вазы, в луже лежат уже чуть увядшие цветы и пожеванный шарф, кресло на боку, а на перилах клочья белой шерсти. И все это — меньше чем за минуту.
Он подмигивает:
— Предлагаю поймать ее, пока эта бестия не разнесла нам весь дом.
— Давай попробуем, — отзываюсь я с чрезмерным воодушевлением.

* * *

Смешно, но коза как будто сблизила нас разом. О ней легко говорить. Не то что о нашем прошлом, которого я не помню. Или о будущем, которое меня пугает.
Охота на плутовку напоминает детские игры в прятки с Риккардо. Мне удивительно хорошо от установившегося хрупкого мира между нами. Только бы ничего не испортить…
Мы перебрасываемся фразами и даже шутками, с азартом заглядываем в очередную комнату. Маг осматривает помещения медленно, разве что на каждую полку не заглядывает. Словно и не особо спешит найти рогатую бестию.
Я не тороплю Элвина. Если мы ее найдем, все закончится.
Гостиная, столовая, библиотека. Незваной наглой гостьи нет нигде, но, присмотревшись, можно заметить следы ее присутствия почти в каждой комнате: пожеванные шторы, клочья белой шерсти на обивке дивана и царапины от копыт на полированном паркете.
— Вот ведь зараза! — Элвин озадаченно поворачивается ко мне. — Где еще она может прятаться?
— Сейчас… — я порываюсь воззвать к своей кошачьей половине. От нюха Маленькой Фран не скрыться.
Не получается.
Рука касается горла. Почему он его снял?!
…Потому что я сама попросила.
Я тогда подобрала ошейник. Унесла в свою комнату. Даже надевать пробовала, но, когда я сама затянула пряжку, чуда не случилось. Кусок кожи на шее остался просто куском кожи. И я больше не могла превращаться в кошку.
Ну вот как сказать: я хочу, чтобы ты надел его обратно? Это же совершенно невозможно — произнести такое вслух. А сам он никогда не догадается, чурбан деревянный!
У дверей в мою комнату я останавливаюсь.
— Подожди меня, пожалуйста.
Скажу: пусть наденет его, чтобы я нашла козу. А потом не буду напоминать, чтобы снял. Может, забудет?
Ошейника нигде нет. Ни на каминной полке, куда я положила его в первый раз. Ни на туалетном столике возле трюмо, куда я бросила его после неудачной примерки.
Настойчивый стук в дверь заставляет поторопиться.
— Сейчас!
Где же он может быть?! Куда я его дела? Точно помню, что оставляла на столике! Или не на столике? В шкафу тоже нет. Неужели в гардеробной комнате?
— Сеньорита, вы еще долго? — Элвин заглядывает внутрь.
— Не могу его найти, — жалобно говорю я.
— Кого «его»?
Я осекаюсь.
— Неважно.
Ни за что не скажу ему, что искала ошейник.
Он берет меня за руку:
— Фран, что ты потеряла?
Я не зря избегаю его прикосновений.
Как всегда, когда Элвин дотрагивается до меня, между нами словно пробегает маленькая молния. Стук сердца отдается в ушах, и сразу становится нечем дышать, и снова чувства, как соленые морские волны, захлестывают меня с головой.
Гнев, обида, вожделение, нежность, страх, тоска — все сразу и одновременно. Как будто в голове заиграла сотня скрипок разом, и каждая — свою мелодию. Какофония, шквал, девятый вал шторма…
— Пусти, — прошу я звенящим от слез голосом, а какая-то часть меня умоляет: «Не отпускай! Не слушай меня!»
Он мрачнеет и покорно разжимает пальцы.
— Что вы искали, сеньорита Рино?
Я отвожу взгляд:
— Неважно. Мы охотились на козу.
— Что? Ах да! Точно, коза. Как думаешь, где она может быть?
— На кухне. Или в подвале.
Единственные помещения, которые мы не осмотрели.
— Там же брауни… А, ладно, пошли.
Мы идем вниз, все так же переговариваясь, но что-то изменилось. И я не знаю, как вернуть утраченную легкость.
На кухне темно и тихо. Огонь в очаге уже погас. Свет отражается в начищенных до блеска котлах и сковородках.
В подвале, где живут смешные малыши-брауни, я еще не была ни разу.
Или была, но не помню?
Лестница вниз крутая и узенькая, можно спускаться только поодиночке. Каменный свод в дюйме над макушкой невольно заставляет втягивать голову в плечи.
Скрипучая хлипкая дверца. Даже мне, чтобы войти в нее, приходится пригнуться.
Здесь нет светильников, как в остальной башне, а небольшого огонька на ладони мага недостаточно, чтобы разогнать тьму. Глубины подвала теряются в тенях. Но и такого света достаточно, чтобы я могла убедиться — внутри настоящая свалка.
Поломанная мебель, пыльные поеденные молью гардины, обломки облупившихся картинных рам, сундуки — десятки сундуков. Больших и маленьких, старинных и не очень, с резной крышкой и самых простых, неброских. Бочки, огромные стеклянные бутыли, статуэтки и вазы, торшеры и медные тазы.
Из большой кучи хлама в центре подвала, словно пародируя жилище мага, торчит слегка покосившаяся башня напольных часов.
Я, открыв рот, оглядываю этот беспорядок, а в воздухе стоит шепоток и тревожное попискивание. Крышки сундуков приоткрываются, и я чувствую, как из темноты на нас глядят десятки любопытных глаз.
Дрожа от ярости, я поворачиваюсь к магу:
— Как вам не стыдно?!
Он озадаченно приподнимает бровь:
— Я вообще довольно бесстыжий парень. А за что конкретно мне должно быть стыдно в данный момент?
— За это! — я возмущенно киваю в сторону свалки. — Считаете, это нормально?! Совесть не мучает, сеньор?! Хотя о чем это я? Какая совесть, когда у вас хватило наглости привести меня сюда.
Моя обличительная речь его только забавляет:
— Скажете тоже, «совесть». Как известно, это сеньорита — средоточие добродетелей, я же — вместилище пороков.
— Прекрати!
— Франческа, ну что опять не так?
— Они готовят тебе, убирают, обстирывают! А ты держишь их в таких условиях?!
Он сначала изумленно приподнимает брови, а потом смеется. Искренне и заразительно.
— Кто бы мог заподозрить дочь герцога Рино в приверженности модным идеям равенства?
— Слуги — тоже люди!
— Они не люди, — напоминает Элвин. — И честное слово, Франческа, это их подвал. Они сами все притащили. Можешь не верить, но я не спускался сюда лет тридцать, если не сорок.
— Сами? — я еще раз оглядываю ужасную свалку. Невозможно поверить, чтобы кто-нибудь добровольно пожелал жить в таких условиях.
— Сами. У брауни оригинальные представления о домашнем уюте.
— Они просто не знают, как надо, — неуверенно говорю я.
Если я действительно была хозяйкой в этом доме, почему ничего не сделала с этим безобразием?
— Ну, попробуй объяснить им. Глядишь, и правда выкинут барахло, заведут крохотные кроватки и тумбочки, как в кукольном домике.
— Скриблекс?! — неуверенно обращаюсь я к куче хлама.
Крышка ближайшего сундука поднимается, чтобы выпустить моего старого знакомца.
— Лорд? Леди? — пищит мохнатое чудо и кланяется.
— Скриблекс, почему вы так живете?
— Как? — он моргает огромными ярко-синими глазами и смотрит доверчиво, словно ребенок.
Элвин с интересом прислушивается к нашему разговору. На его самодовольном лице снова появляется так раздражающая меня ухмылка.
— Так, — я обвожу рукой сундуки и мусорные кучи. — Давайте я закажу для вас нормальные кровати, мебель.
Брауни озадаченно кусает себя за хвост:
— Так хорошо! — объявляет он, и со стороны прочих сундуков летит одобрительный писк.
— Но будет еще лучше, — снова пытаюсь я объяснить очевидное. — Ты помнишь, как живем мы с лордом? Вы можете так же… то есть не так же, но почти…
— Леди хочет забрать мой сундук? — он спрашивает это таким несчастным голосом, что я чувствую себя злой ведьмой из сказок, поедающей маленьких деток.
— Но… — я беспомощно поворачиваюсь к Элвину, который наблюдает за всем этим с благодушной улыбкой.
— Брауни — плохой объект для благотворительности, Фран. Не трать зря время, у тебя на попечении и так два сиротских приюта, — и слегка повысив голос: — Леди пошутила. Никто не заберет ваши сундуки, обещаю.
Одобрительный шепот и облегченное попискивание становятся ему ответом.
Ну вот опять! Опять он прав, а я чувствую себя дурой.
Ненавижу!
— Мы здесь по делу, — сквозь зубы напоминаю я.
— И то верно. Надо все осмотреть, — соглашается маг и отправляет огонек в полет — вверх, под низкий потолок. Всполох зависает в воздухе маленьким солнышком, освещая мусорные барханы. Он горит ярко, но света все равно не хватает.
— Скриблекс, ты не видел козу?
Брауни недоуменно моргает.
— Не видел?
— Мохнатую, — пытаюсь жестами объяснить, что такое коза. — С рогами и выменем.
Со стороны Элвина доносится звук, подозрительно похожий на хрюканье, и я оборачиваюсь в ярости:
— Вы что-то сказали, сеньор?
— Нет-нет, сеньорита. Вам показалось, — его голос прерывается от смеха.
— Сам тогда объясняй ему, что такое коза!
Маг пожимает плечами и поворачивается к брауни:
— Скриблекс!
— Да?
— Где коза?
Брауни тыкает пальцем в темный угол.
— Он тебя, наверное, не так понял, — ворчу я, пробираясь за магом среди хлама.
Послушный воле Элвина огонек парит над нами, освещая дорогу. Под ногами что-то жалобно хрустит.
Он останавливается так резко, что я налетаю на него.
— Ничего себе!
— Что? Что там?!
Элвин такой высокий, ничего за ним не видно. И не обойти никак — слева стена, справа очередная куча вещей, которая и так подозрительно покачивается — того гляди рухнет.
Он поворачивается, чтобы пропустить меня, и слегка приобнимает за плечи. Я тянусь, чтобы сбросить его руку, но останавливаюсь на полпути, забыв, что собиралась сделать.
— Ой…
— Вот и я о том же, — вполголоса отвечает он. — Тс-с-с, только не кричи. Когда еще увидишь такое зрелище?
Коза возлежит на чем-то, подозрительно напоминающем кровать. Когда-то роскошную — на резных стойках видны остатки облупившейся позолоты и инкрустации костью. Лежит на боку, вытянув мосластые ноги, одетые в густую снежно-белую шерсть, как в шаровары. На ее хитрющей морде застыло выражение блаженства.
А рядом с ней, пристроившись с краю, сидит брауни. И посасывает молоко из вымени. Как козленок.

* * *

— Брауни пьют молоко? — задумчиво говорит маг. — Хоть Августу вызывай посмотреть на такое чудо.
— Почему бы им не пить молоко? Они тоже живые лю… — я осекаюсь. Слово «люди» как-то совсем не подходит этим существам. — Просто живые.
— В том-то и дело, что нет, сеньорита.
— Мертвые?! — я недоверчиво разглядываю Тасситейл, которая стоит в изголовье кровати и застенчиво теребит кисточку на хвосте.
— Нет, конечно. Но и не живые.
— В сказках брауни любят молоко.
— Меньше доверяй сказкам. Брауни питаются магией.
Я вспоминаю, что маг уже говорил недавно о чем-то подобном. Когда только привез меня в свою башню.
— А как ты их кормишь?
Картина, которую тут же подсунуло неуемное воображение, настолько забавна, что я фыркаю. Длинная очередь из брауни и Элвин, с торжественным лицом раздающий им «магию», похожую на куски синего сияющего желе. Словно патер причастие.
— Трудно объяснить. Это происходит как бы само собой. Призвавший брауни постоянно делится с ними своей силой. Примерно так же, как с ошейником.
Мог бы не напоминать про ошейник!
— Ладно, ужин окончен, — объявляет маг. — Хейдрун, дорогуша, погостила, и будет.
Коза чуть скашивает глаза, дергает ухом и ухмыляется совершенно по-человечески. На ее наглой морде написано, что она никуда не собирается — на улице холодно, снег и скучно. А здесь в подвале у нее такая кровать…
— Добровольно уйдешь, или мне тебя вышвырнуть? — ласково спрашивает Элвин.
— Ме-е-е.
— Значит, вышвырнуть.
В последнее мгновение коза изящно перекатывается на другой бок. Кровать отзывается на магический удар скрипом, а Хейдрун вскакивает на ноги и возбужденно приплясывает.
— Врешь, не сбежишь! — азартно выкрикивает маг.
Опровергая его слова, она все так же легко избегает следующего удара. Бархан из рухляди за ее спиной опасно кряхтит и поскрипывает.
— Элвин, мне кажется… — начинаю я.
В этот момент гора скарба обрушивается с грохотом. Испуганно визжат брауни. Я пригибаюсь, закрываю голову руками, совсем рядом пролетают скалка, пустой флакон от духов, полуобгоревшая книга и тазик для варки варенья. С глухим стуком на кровать падает чугунная ванная.
— Ме-е-е! — возносится к потолку восторженный клич.
Следующие несколько минут в подвале творится невообразимое и нелепое. Коза ловко скачет по мусорным кучам, всякий раз умудряясь уклониться от чар. Ее путь отмечают сходящие с гор хлама лавины.
Пищат брауни, восхищенно матерится маг. Безумное зрелище освещает полыхающий под потолком шар пламени.
Ад в балагане.
— Попалась! — объявляет Элвин. — Вот мерзавка, а!
— Ме-е-е, — жалобно отзывается Хейдрун.
Она лежит у выхода, перебирая ногами. Пытается и никак не может подняться.
— Вы что устроили?!
Смех и слезы. Скарб, раньше сложенный в горы, теперь ровным слоем заполняет подвал, завалив сундуки. Среди вещей то тут, то там мелькают испуганные личики брауни.
— Намусорили немного. Но было весело, согласись.
Я улыбаюсь в ответ на его мальчишескую улыбку. О да! Мне уже давно не было так интересно и весело, как сегодня вечером.
Элвин завязывает последний узел на невидимой веревке, сдерживающей буйную гостью, и опускает руки мне на плечи.
— Пойдем, радость моя?
Ну вот опять! Прикосновение разрушает возникшую было легкость. Становится трудно дышать, ток крови отдается в ушах, от его голоса — мягкого, с еле слышной хрипотцой — по телу бегут мурашки.
Да, я могу злиться на него, могу обижаться. Меня раздражает его самоуверенность и то, что даже после признания в любви я не чувствую себя рядом с ним хозяйкой положения. Что бы я ни делала, им не получается управлять!
Но невозможно не заметить, как он действует на меня.
Как невозможно отрицать, что я отчаянно хочу его внимания и общества.
— Пойдем, — соглашаюсь я, будто не заметив этого жеста.
Мы пробираемся назад по полузаваленной тропке. Я опираюсь на его руку — ту самую, металлическую, в кожаной перчатке. Перчатку он снимал только один раз на моей памяти, когда рассказывал о прошлом, и почти сразу надел снова. Должно быть, стесняется протеза, хоть и трудно поверить, что Элвин способен чего-то стесняться.
Я спотыкаюсь, но он ловит меня в объятия. Несколько мгновений мы так и стоим, замерев. Чувствую виском горячее дыхание. Отчего так больно внутри и хочется плакать?
— Как ты вынесешь ее из подвала? — спрашиваю я, высвобождаясь. — Не на руках же?
Он хмыкает:
— Носить на руках я предпочитаю хорошеньких женщин. Для козы есть лассо.
Хейдрун все так же лежит у стены. Она оставила попытки подняться и только оглашает подвал жалобными криками. Брауни повылезали из своих убежищ и выстроились рядом. Под их укоризненными взглядами мне становится стыдно.
— Вставай, — командует маг, и ноги козы начинают двигаться, будто сами по себе. Вид у Хейдрун при этом удивленный и немного обиженный, словно она не ожидала от них этакой подлости.
Я чувствую, как маленькая ладошка дергает меня за подол:
— Леди?
Брауни смотрит на меня жалобно. И нервно теребит и без того изрядно полысевшую кисточку на хвосте.
— Чего тебе, Скриблекс?
— Не забирайте Хейдрун, леди.
Одобрительный шепоток и выкрики «Не забирайте!», «Оставьте!», «Пожалуйста, леди!» проносятся над остальными брауни.
— Это не мне решать, а лорду.
Брауни качает головой и смотрит на меня — доверчиво, как ребенок.
— Пожалуйста, леди.
Я беспомощно поворачиваюсь к Элвину, который как раз в это время пытается заставить козу сделать первый шаг.
— Ты серьезно? — с веселым изумлением отзывается маг. — Чтобы я поселил это божье наказание в своей башне? Никогда в жизни!
— Пожалуйста, леди, — канючит Скриблекс, а рядом тихонько всхлипывает Тасситейл, утирая слезы пушистой кисточкой.
— Элвин, послушай…
— Нет, ну что за ерунда, Фран?! Сама подумай: коза — совершенно неподходящая зверушка для дома. Если хочешь, заведем кошку. Или попугайчика. Да к грискам все, ради тебя я согласен даже на собаку! Но коза…
Хейдрун протестующе мемекает и делает несколько шагов к лестнице. Явно не по своей воле.
Я вздыхаю и решаюсь:
— Послушай… помнишь, о чем мы говорили, когда ты выгнал Риэна? Ты просил дать тебе шанс…
— Та-а-ак. Уже интересно, — он останавливается и смотрит на меня.
Опять, как совсем недавно, когда мы стояли в объятиях, сердце начинает бешено колотиться. Я закрываю глаза, сглатываю и наконец произношу это вслух:
— Я дам тебе шанс, если ты позволишь ей остаться.

Глава 12. Среди людей

Рэндольф 

Зал бесновался. Волны человеческого негодования захлестывали трибуны. Неотесанные вилланы из соседних деревень, бородатые мастеровые, чисто одетые горожане — все вскакивали в едином порыве, чтобы потрясти кулаками и проорать что-то нецензурное. И даже одинокий баронет, единолично занявший всю ложу для аристократии своей сиятельной персоной, матерился сквозь зубы, наблюдая, как Рэндольф Смертельная Тень теснит опытного бойца Арены.
Поединок длился уже десять минут. Фламберг ветерана почти в три раза превосходил по длине короткие клинки его противника, да и обращался со своим оружием Скотти Кровавый Пес весьма ловко. Тем не менее прыткий новичок раз за разом умудрялся уклоняться от атак. Волнистое лезвие ни разу не коснулось даже его доспеха, в то время как на бедре Скотти красовалась неглубокая, но длинная царапина. Кровь пропитала штанину и никак не желала униматься. Песок вокруг покрывали темные пятна.
Пахло потом, брагой и кровью.
Слухи о новом приобретении Чарльза Бруизера поползли по Братсмуту еще неделю назад. Возможно, не последнюю роль в их распространении сыграл невзрачный человечек с обезьяньим личиком, который прекрасно знал, кому и что нужно шепнуть, чтобы привлечь внимание любителей кровавых зрелищ.
Шептались, что новый боец благородных кровей и чуть ли не герцогский отпрыск в изгнании, оттого и скрывает постоянно лицо под капюшоном или маской. Слухи о несравненной ловкости и воинских умениях новичка вызывали у бывалых завсегдатаев Арены лишь скептическую усмешку. Известный своей любовью к шумихе Бруизер прочно приобрел среди знатоков боев репутацию пустозвона и неудачника. Однако своего Чарли и человечек с обезьяньим личиком все же добились. Бой собрал полный зал и немалое количество ставок.
На темную лошадку ставили только совсем рисковые или отчаявшиеся. Оттого и бесновались на трибунах игроки, вскакивали, сопровождая всякий удачный удар Скотти слаженным ревом сотни луженых глоток, оттого и матерились, глядя, как вчерашний чемпион медленно сдает под натиском прыткого новичка.
Рэндольф отбил удар и покосился на песочные часы под входом на арену. Почти весь песок просыпался из верхней колбы.
«Не затягивай слишком сильно, — вспомнил он слова Чарльза Бруизера. — Пятнадцать минут, больше не надо. Народ начнет утомляться».
Пожалуй, пора.
Он не стал уклоняться от очередного удара. Вскинул оружие, пропустил меч противника меж скрещенных клинков и дернул в сторону, заставляя рукоять вывернуться из рук.
Не давая противнику опомниться, Рэндольф ударил, метя в стык меж полосками кожи доспеха. Туда, где прятался наполненный кровью бычий пузырь. И скользнул чуть в сторону, уходя от плеснувших в лицо красных струй.
На лице гладиатора отразились изумление и детская обида, однако роль свою Скотти помнил хорошо, поэтому не сделал попыток поднять фламберг. Добросовестно зажал руками живот и рухнул на колени.
От слаженного вопля сотни глоток заболели уши. Рэндольф поморщился, вложил клинки в ножны и поправил черную полумаску — неизбежное, но неприятное зло. Кожа под ней потела и чесалась. К тому же маска отчасти перекрывала обзор, лишая бокового зрения.
Фэйри выждал, пока в продолжение спектакля на арену выскочили медики с носилками, чтобы унести поверженного бойца, и торжественное славословие в свою честь.
Первый бой. Осталось еще два, а потом можно будет получить деньги и заняться тем, что действительно важно.

* * *

Девица, должно быть, полагала, что подкралась неслышно. Но Рэндольф различил ее осторожные шаги, еще когда она поднималась по лестнице.
— Здравствуй, Смертельная Тень, — голос грудной с еле слышным придыханием. Волнующий.
Она вошла в раздевалку кошачьей походкой. Аккуратно прикрыла за собой дверь, бросила взгляд из-под длиннющих ресниц. От вздоха чуть приподнялась пышная грудь под тонким батистом, поманив соблазнительной ложбинкой, на полных чувственных губах расцвела улыбка. Озорная улыбка красивой, уверенной в себе женщины.
Опровергая слухи о стыдливости человеческих дев, она рассматривала его, совершенно не смущаясь того факта, что Рэндольф обнажен и сидит в бочке с теплой водой.
— Это мужская раздевалка, — Рэндольф нахмурился, пытаясь понять, как лучше поступить. Не начнет ли она визжать, если он сейчас вылезет?
— Я знаю, — она подошла ближе, покачивая бедрами.
При всей развязности поведения девушку нельзя было назвать вульгарной. Слишком юным, свежим и хорошеньким было личико. Платиновые локоны, обрамлявшие округлые щечки, делали ее похожей на дорогую фарфоровую куколку.
Она медленно повернулась к нему спиной, разглядывая лежащие на лавке клинки.
— Бой… это было впечатляюще, — все тем же чарующим низким голосом сказала девица.
Рэндольф молчал, наблюдая, как тонкие пальчики приспускают батист, как ткань скользит по жемчужно-белой коже, открывая взгляду красивые покатые плечи, волнующую ложбинку меж лопатками. На левом плече девушки была вытатуирована золотая хризантема.
— Я люблю смотреть бои. Не ради крови, как другие. Мне нравится наблюдать за сильными мужчинами, — короткий, но выразительный взгляд поверх обнаженного плеча.
— Лучше подождать за дверью, — хмуро сказал Рэндольф. — Я скоро закончу, и мы сможем поговорить.
Он не до конца понимал, зачем она здесь. И это тревожило.
Незнакомка рассмеялась, повела плечами, и платье легло на пол, открывая взгляду ее всю — стройные ноги, округлые ягодицы, тонкую талию.
Девушка снова завела за спину руки, чуть прогнулась в пояснице, выпятив попку. Медленно вынула заколки из прически, позволяя светлым локонам укрыть спину.
И лишь тогда повернулась.
В жесте, которым она прикрыла грудь, не было и намека на стыдливость, только желание подразнить. Медленно, красуясь, она подошла к бочке, коснулась пальчиком воды.
— Теплая, — улыбка на губах стала чуть более откровенной, приглашающей.
Вывернув голову, Рэндольф следил, как незнакомка обходит вокруг бочки. Взгляд приковала скользившая вдоль края импровизированной ванной рука девушки — красивая кисть с длинными пальцами, ухоженные полированные ноготки.
— Я знаю, что нужно мужчине после победы, — шепнула незнакомка и коснулась плеча Рэндольфа.
Это прикосновение словно разрушило напряженное ожидание и неуверенность, в котором пребывал фэйри. Он перехватил ее запястье, аккуратно отвел руку в сторону и посмотрел в лицо в упор.
— Не надо. Оденьтесь, леди.
Нежные губы дрогнули:
— Ты уверен?
— Мне бы не хотелось выгонять вас в таком виде, — равнодушно сказал Рэндольф. — Но я сделаю это, если вы не оденетесь.
Девушка была красива, но ее появление и поведение выглядели подозрительно. И он не хотел ее.
Он вообще не хотел никаких женщин, кроме одной.
Она скривилась в презрительной усмешке:
— Ты что, предпочитаешь мальчиков?
Фэйри встал. Одним движением перемахнул через край бочки и, заломив девице руку, потащил ее обратно к брошенному платью.
— Две минуты.
Незнакомка бросила на него еще один быстрый взгляд и, словно убедившись в чем-то, начала поспешно одеваться. Натянув платье, подняла руками волосы, открыв взгляду длинную шею:
— Не поможешь?
Рэндольф молча застегнул крючки. В мыслях как будто поселился и не умолкал тревожный звоночек, намекая, что он что-то упустил.
Девица расправила подол. С осанкой и достоинством королевы проследовала к выходу. Обернулась, чтобы смерить его презрительным взглядом. Все тем же волнующим голоском выдала ядовитую тираду, обозвав фэйри разом кастратом и мужеложцем. И наконец ушла.
Он поморщился и потянулся к полотенцу. Что это было? Чего она добивалась?
Нет, в жизни Рэндольфа были женщины, которые сами предлагали секс. Такие, как его первая женщина — ершистая воительница с повадками мальчишки-сорванца. Колючая снаружи и ранимая внутри. Они были вместе несколько лет. Фэйри так и не понял, на что она тогда обиделась, почему ушла, швырнув на прощание сотню гневных слов.
Они все уходили. Сначала чего-то требовали, а потом уходили. Рэндольф сожалел, но не знал, как дать им то, чего они хотели.
А вот Элисон ни о чем не просила, хотя ей он бы отдал что угодно.
Просто ушла.
Но эта незнакомка с татуировкой… Ни одна женщина не предлагала ему себя так бесстыдно, так… профессионально.
Да, профессионально.
Он замер, поймав наконец ускользавшую мысль.
Хризантема на плече. Традиции публичных домов Дал Риады одинаковы в Рондомионе и Братсмуте. Куртизанки высшего класса получали метку в виде благородного цветка вместе с новым именем.
Жрицы любви, обученные этикету, музыке, танцам, искусствам поддерживать светскую беседу и доставлять наслаждение мужчине. По слухам, среди них было немало полукровок. Даже родовитые фэйри порой не брезговали срывать цветы наслаждений в этом саду.
Открытие заставило задуматься. Чего хотела от Рэндольфа золотая хризантема?

Элисон 

Мне нравилось даже просто брать в руки флейту, которую фэйри упорно именовали неблагозвучным словом «чейнадх». Каждое прикосновение к ее темному полированному телу было радостью, каждый взгляд напоминал о Рэндольфе. Моем Рэндольфе.
Не знаю, можно ли было сказать, что я играла на ней? Или она на мне? В наших взаимных прикосновениях было что-то интимное, музыка, которую они рождали, полнилась образами, иные из которых получались настолько яркими, что я могла видеть их во всех подробностях, стоило прикрыть глаза. Чаще всего это были случайные картины из мира фэйри, но иногда и мои собственные воспоминания. Не те, что покоились на дне черных дыр. Обычные, безопасные. Зимняя охота. Бал в Гринберри Манор. Первый поцелуй с заезжим офицером — нелепый и смешной…
Иногда рассказ флейты подступал к запретному, но я научилась ловить первые признаки этого опасного соседства и уводить музыку в сторону, подальше от запаха жженых трав и крови. И только память снова и снова возвращалась к троим детям на вершине заросшего вереском холма. Два мальчика и одна девочка…
Мы провели в Братсмуте неделю, ежедневно давая представления. Потом снялись с места и направились по перешейку на юг. Я даже не сразу поняла, что впервые в жизни оказалась в другой стране. Север Анварии мало отличался от Дал Риады. Те же деревеньки, избушки, крестьяне. Та же нищета. Даже язык тот же самый, только говорили анварцы мягче и шепелявили, а ударения ставили в начале слова.
Дороги, села, деревенские ярмарки. Любопытство и враждебность пейзан. Взгляды в спину, шепот «из этих». Восторг в глазах тех же пейзан во время представления.
— Почему они не любят нас? — спросила я Тильду.
Та пожала плечами и сказала «Люди» так, словно это все объясняло.
— А за что им нас любить, девочка? — откликнулся Ринглус. — Мы чужаки и выглядим странно. Люди боятся странного, они любят его только связанным и выставленным в клетке на потеху.
— Но почему они нас терпят?
Он усмехнулся в бороду:
— Потому что рядом с нами любой крестьянин может почувствовать свое превосходство. У нас нет дома, а у него есть. И он может дать нам медяк, а может не дать. Мы умеем такое, что и не снилось забитым холопам, но живем их милостью.
Я, наверное, действительно сумасшедшая. В этой жизни не было пышных платьев, дорогих духов и возможности каждый день принимать горячую ванну. В ней нужно было заниматься неприятным и грязным трудом, мерзнуть ночами от холода, терпеть непогоду и враждебность простолюдинов, в глазах которых мы мало чем отличались от обычных бродяг. Но мне все равно она нравилась больше, чем наполненная изысканным тоскливым бездельем жизнь Элисон Майтлтон.

Глава 13. Обворованные

Франческа 

— Впусти меня! 
Как же надоели эти просьбы! И стук. И бояться надоело!
Я чуть отступаю, чтобы полюбоваться своей работой — совсем небольшой кусочек целого зеркала с краю рамы. Сотая часть всей работы, если не меньше.
Но все же куда больше, чем было, когда я только начинала.
В зеркальной глади мелькают картины. Оборванные, неполные, фрагменты мозаики.
Подношу еще один осколок к краю. Он точно отсюда — острый зигзагообразный скол идеально ложится сверху.
Подошел! Затаив дыхание, я наблюдаю, как зеркало идет рябью, словно впитывая в себя недостающий кусочек.
Зачем я делаю это? Не знаю. Мне просто кажется, что так правильно.
Еще бы этот за дверью не мешал.
— Открой дверь! 
Что толку таиться, если он все равно знает, что я здесь?
— Ты кто? — набираюсь я смелости, чтобы ответить неизвестному за дверью. 
Стук утихает, и в зале повисает тишина.
— Я друг, — отвечает он неуверенно. — Впусти меня, Фран! 
— Зачем? 
Снова пауза.
— Я нужен тебе. 
— Не нужен. 
— Нужен, — теперь он говорит вкрадчиво. — Ты искала меня. Ты мечтала обрести силу. Чтобы никто не мог тебе указывать. Чтобы ни от кого не зависеть. Я дам тебе все это, Фран. Только впусти! 
— Что ты несешь?! 
Смех из-за двери:
— Правду. Дело не в детях, Фран, и ты это знаешь. Ты же хочешь, чтобы тебя уважали. Чтобы считались и не смели фыркать «человечка». Быть рабыней или Голосом — не для тебя, ты рождена, чтобы править. И ты достойна править. Не меньше, чем княгиня Иса. 
Я не понимаю, о чем он говорит, но нечто внутри меня отзывается на его слова, подтверждая: истина. Сердце вдруг начинает колотиться, а ладони покрываются влагой.
Неужели он прав? И что будет, если я открою?
— Они видят в тебе дрессированную зверушку, — продолжает искушать голос. — Все. Даже Элвин. Ты ведь замечала, что им совершенно невозможно управлять… 
— Нет! 
Я по-прежнему не понимаю, о чем он, просто чувствую: это ложь. Гадкая, подлая, пачкающая что-то очень дорогое для меня.
— Впусти меня, Фран. 
— Убирайся! — сквозь зубы приказываю я. 

Из-под двери в лабораторию пробивается свет. Я приникаю ухом к полированному дереву, втайне сожалея, что не могу больше превращаться в кошку. У маленькой Фран слух куда лучше человеческого.
Шорохи. Позвякивания. Тяжкий выдох и отрывистая непристойная реплика.
Что он там делает?
Прижимаюсь плотнее к створке, а та неожиданно распахивается с легким скрипом. Я вваливаюсь внутрь.
Пробежав по инерции пару шагов, выпрямляюсь с таким видом, словно зашла по делу. Элвин не узнает, что я подслушивала, если сама себя не выдам.
А я не была раньше в лаборатории. Или была, но не помню. В этой, новой жизни я пыталась войти в нее пару раз, но не смогла открыть дверь.
Здесь пахнет воском, сухими травами и еще чем-то неприятным и резким. На столах и в шкафах прячется столько всего интересного! Реторты. Страшноватые щипцы, зубастые ножи и крючья, похожие на инструменты палача. В полных мутного раствора банках что-то плавает — лучше не знать, что именно и было ли оно когда-то живым. На стенах схемы и карты. Книги — не так много, как в библиотеке, но все равно целый шкаф. И эта штука — переплетение бронзовых колец на ножке, высотой в половину человеческого роста…
Элвин поднимает голову и морщится:
— Боги, Фран! Тебя что, не учили стучаться?!
— Почему ты сидишь в темноте?
Я уже привыкла к яркому свету магических ламп. При нем можно читать не хуже, чем днем. Но эту комнату освещает только одинокий масляный фонарь на столе рядом с магом.
— Фонит. Это же лаборатория, сеньорита, — говорит он так, будто это все объясняет.
— А что ты делаешь?
Он морщится и порывается спрятать под стол левую руку, отчего мое любопытство вспыхивает с утроенной силой.
— Уйди.
Ни за что не уйду, пока не узнаю, чего он от меня прячет.
В три шага я преодолеваю расстояние до стола, пока маг неуклюже пытается натянуть перчатку.
— Ой…
— Ну да, — он отбрасывает перчатку в сторону и сует мне руку почти под нос, заставляя отшатнуться. — Попроси женщину, и она все сделает наперекор.
Я с отвращением разглядываю отростки лианы, торчащие в стыках медных пластин.
— Налюбовалась? — в его голосе нет злости, только усталость. — Теперь уходи!
Капля крови срывается с ладони и падает на пол. Элвин снова опускается в кресло, берет нож. В голос ругаясь, обрезает отросток у основания и швыряет в стоящий рядом таз к трем другим. Окровавленные, вяло подрагивающие, они похожи на отрубленные пальцы.
— Что это?! — от ужаса у меня получается говорить только шепотом.
— Подарочек из Роузхиллс. Не бойся, не заразно. Но смотрится мерзко, ага.
К горлу подкатывает тошнота. Я закрываю рот ладонью и с ужасом слежу, как он отрезает следующий отросток.
— Блевать — в тазик, — сквозь зубы говорит Элвин. — А лучше за дверью.
В другой ситуации я бы ужасно разозлилась на него за такие слова.
— Больно?
— А ты как думаешь, радость моя? — с тихим стуком в таз падает последний отросток. Маг откидывается в кресле и тяжело дышит. С его лица медленно сходит страдальческая гримаса, а я вдруг замечаю, какой у него измученный вид. Осунулся, темные круги под глазами.
И вдруг приходит желание поддержать его. Обнять, прижаться, поцеловать в плохо выбритую щеку, сказать, что все будет хорошо и что я в него верю…
— Это можно вылечить?
Он морщится, открывает глаза и медленно натягивает перчатку.
— Я не знаю, Фран. Нужно посоветоваться с Августой. Но я не могу сейчас уехать.
— Почему?
— Долг перед Исой. И я не хочу оставлять тебя одну.
Сочувствие испаряется мгновенно и безвозвратно. Ненавижу, когда мне делают благодеяния, о которых я не просила, а потом предъявляют, как счет к оплате.
— Вот только на меня не надо перекладывать! Я об этом не просила.
— Не просила, — Элвин пожимает плечами. — Это мое решение.
Он проводит рукой над тазом. Обрубки лианы вспыхивают и сгорают, оставив жирные хлопья пепла.
— Садись, — маг кивает на соседнее кресло, но я качаю головой. Отчего-то мне проще, когда он сидит, а я стою. Может, потому что тогда я смотрю на него сверху вниз?
— Сядь, я тебя не съем.
— Я не думаю, что ты меня съешь. Но я хотела спросить…
Было тому причиной заключенное перемирие или просто время пришло, но сегодня я впервые проснулась с воспоминанием.
Нет, обрывки прошлого приходили ко мне и раньше. Картинками без конца и начала, слишком короткими и слишком сумбурными. Они мучили, как мучает забытая песня или стих, когда в памяти засели две-три строчки из середины и ты твердишь их, напрасно силясь вспомнить остальное.
А это воспоминание было настоящим. В нем была летняя ночь, ласковое южное море у ног и молчание, разделенное на двоих. Мы шли вдоль берега, песок поскрипывал под ногами, забивался в туфли, пахло солью и водорослями. Проход меж скалами вывел в узкий грот. Где-то впереди, в бархатной темноте плескала вода о камень, а над головой мерцали крупные звезды.
Плащ, расстеленный на камне, вкус его губ, объятия… Искры от горящего без дров костра, уходящие в небо, брошенная одежда, море теплое, бесстыдно ласкающее обнаженную кожу. И другие ласки, еще более бесстыдные, жаркие. Разговоры и поцелуи до рассвета, соль на губах, розовая полоска над морем, дорога обратно — к домику на берегу.
Я знала, что Элвин не лгал, когда говорил о прошлом. Но одно дело знать, а совсем другое — понимать, чувствовать, верить.
Помнить.
Воспоминание пахло счастьем. В нем было столько простого и ясного счастья, что еще чуть-чуть, и я смогла бы его потрогать. Я лежала в кровати и всматривалась в вернувшийся осколок памяти снова и снова, пока не разрыдалась.
В то мгновение, кажется, отдала бы что угодно, включая душу, чтобы вернуть все забытое.
И я впервые задумалась: так ли ужасна моя новая жизнь? Впервые подумала, каково это — когда тебя забывает самый близкий человек. Пыталась представить, что меня навсегда забыл отец или Риккардо, но так и не смогла.
— …да, спросить.
Элвин кивает:
— Спрашивай.
— Ты правда меня любишь? — это звучит почти жалобно.
Он мягко улыбается:
— Думаешь, иначе я стал бы это терпеть?
И от спокойной грустной нежности, что звучит в его словах, мне вдруг становится невыносимо стыдно. Стыдно за истерики, споры, оскорбления, дерзости. За враждебность и желание подчинить, взять вверх, доказать что-то.
За то, что я его не люблю.
Не люблю? Ведь правда?!
— Прости. Я… я не знаю, что со мной происходит!
— Я вижу, — горячие пальцы ложатся поверх моих, чуть поглаживают и ласкают запястье.
— Скажи, — я перехожу на шепот. — А как у нас… все было?
— Хороший вопрос, сеньорита, — он задумывается. — В двух словах не расскажешь.
— Можно в трех.
— Тогда тебе все же придется сесть, — его улыбка становится хитрой. — И лучше — поближе. Потому что я собираюсь говорить очень тихо.
Я фыркаю и опускаюсь на подлокотник кресла:
— Так — достаточно близко?
— Сойдет, — он обнимает меня за талию, вынуждая придвинуться и положить руку ему на плечо. Надо бы возмутиться, но не хочу спорить. Устала с ним ссориться. — У нас все было по-разному. Одно время мы много путешествовали. Ты хотела увидеть мир, а я хотел его тебе показать.
— «Много» — это сколько?
— Почти два года. Медовый месяц несколько затянулся. Потом, когда мы вернулись в Рондомион, ты увлеклась благотворительностью: сиротские приюты, больница для бедняков и прочие бездонные ямы, в которые сеньорите нравится бросать деньги. Совру, если скажу, что знаю подробности. Еще ты занималась юриспруденцией, а я занимался магией и всех раздражал. Ну, как обычно. Зря смеешься, между прочим.
— Я не смеюсь.
Странное чувство, как будто мы уже не раз сидели так, в обнимку, и я слушала его ироничные рассуждения.
Так уютно и хорошо.
Правильно.
— Мы посещали театр, оперу и эти нудные приемы в королевском дворце. Даже купили дом в человеческом мире. Я продал его после скандала с виконтом Уотерхорса.
— Скандала? Кто такой виконт Уотерхорс?
— Твой второй муж, моя радость. Кстати, мне нравится, что его ты тоже забыла, — он прижимает меня к себе чуть крепче. — Виконт узнал сеньориту и был несколько несдержан. Из-за него мы в первый раз всерьез поругались.
— Почему?
— Сеньорите очень не понравилось, что я вызвал надутого хмыря на дуэль.
— Ты его… — перед глазами встает безжизненное лицо Лоренцо, и я пытаюсь встать, но Элвин не дает мне этого сделать. Я отпихиваю его, но это все равно что пытаться сдвинуть скалу.
— Пусти.
— Чуть позже — непременно, — обещает он и тянет меня к себе, заставляя соскользнуть с подлокотника к нему на колени.
— Пусти меня!
— Тс-с-с, Фран! Я никого не убивал. Просто выпорол шпагой. Знаешь, мне тоже не нравится, когда мутный тип в почтенном возрасте начинает претендовать на мою женщину.
— Я не твоя! — я прекращаю вырываться и расслабляюсь. Все равно ведь не отпустит.
— Была моя, — очень тихо говорит Элвин.
Я заглядываю в его глаза, и внутри что-то обрывается. Это как балансировать на краю бездны, как ждать чего-то желанного и жуткого в полушаге от точки невозврата.
Память разворачивает веер с сотней картин из нашего общего прошлого. Слишком отрывистые и короткие, они проносятся так быстро, что я не успеваю их осмыслить.
Близость Элвина странно действует на меня. Чувствую себя слабой, но в этом ощущении нет привычного и ненавистного бессилия. Я вдруг понимаю: любит он меня или не любит, а управлять им не получится. И не надо, наверное. Может, и к лучшему, что он сильнее? Может, мне не стоит его бояться?
И словно извне кто-то вкрадчивым шепотом вкладывает в голову мысль, как ядовитую колючку.
— Ты ведь не меня на самом деле любишь, а ее! Ту Франческу!
Его брови взлетают вверх в гримасе преувеличенного удивления:
— Да здравствует раздвоение личности?!
— Я просто похожа. То же лицо и тело…
— Тот же вредный характер и ослиное упрямство, — подсказывает он.
— Но я не знаю языков. И забыла юриспруденцию.
— Проклятье, ты права! На кой ляд мне сдалась жена, которая ни гриска не смыслит в законах?
— Я серьезно!
— И я серьезно, — а сам улыбается, гад. — Я знаю только одну Франческу Рино.
Вот и спорь с ним.
Но от его нежелания отступиться становится так тепло на душе. И хочется стать ласковой и послушной — теплым воском в его руках.
— Думаешь, это навсегда?
Он отвечает сразу. Так, словно уже все обдумал и решил:
— Зависит от того, чего ты сама хочешь. Если согласишься, я что-нибудь придумаю. Попробую прижать князя Севруса, чтоб он сдох, сукин сын. Пусть вернет все как было.
— А если не получится?
Пожимает плечами:
— Тогда будем думать. Не надо превращать задачу в проблему.
Его спокойный прагматизм заставляет меня завистливо вздохнуть. Я не умею так — всегда хочу все и сразу.
— Я… иногда вспоминаю что-то, — с трудом признаюсь я. Он вздрагивает и сжимает объятия так, что становится больно дышать.
— Что именно, Фран?
Запинаясь, я пересказываю сегодняшний сон — не сон.
— Фасала, — задумчиво говорит Элвин. — Побережье Срединного моря. Горы, оливы и черепахи размером с праздничное блюдо. Мы жили там чуть больше месяца.
Утыкаюсь носом ему в шею, вдыхаю его запах и признаюсь — шепотом, чтобы не расплакаться:
— Я чувствую себя обворованной.
— Я тоже.
Настенные часы отзываются на повисшие в воздухе слова скорбным перезвоном.

Глава 14. Путь к свободе

Рэндольф 

— Договор был на три боя, — тяжело сказал Рэндольф.
Сегодня человек суетился больше обычного и вертел в руках небольшой абак, щелкая туда и обратно косточками.
— Понимаешь, какое дело, приятель?! Мне пришлось потратиться. Крупно потратиться, чтобы о тебе заговорили. За арену опять же заплатить. Да и порезал ты Скотти зря — был же договор без увечий. Четыре золотых пришлось отступного ему выплатить…
— Можешь вычесть их из моей награды.
Чарли осекся, покосился на него и продолжил:
— Понимаю, да. Остается всего восемь золотых, так? Это мало, приятель. Совсем мало. Слушай, ну какие три боя?! Разве это деньги? О тебе только-только заговорили! На тебя ставят. Пять к одному, я не шучу! Представляешь, сколько денег мы сможем получить, если ты продуешь следующий поединок.
Деньги… куски штампованного металла, который люди договорились считать ценностью и охотно меняют на еду и услуги.
— Мне не нужно больше денег.
Человек прищурился:
— Я знаю, что тебе нужно, приятель. Третьего дня ты расспрашивал о девице, верно?
— Это мое дело.
Словно почувствовав, как напрягся собеседник, Чарли успокаивающе вскинул руки и шире раздвинул губы. Так, что улыбка на его лице стала походить на оскал:
— Тише, тише, приятель! Да не следил я за тобой! Ну кто так расспрашивает, сам посуди! Через полчаса весь город в курсе был. И мне донесли, да. Я же должен знать, чем занимается мой лучший боец, — он снова нервно щелкнул косточками на абаке. — Ты лучше послушай, что я скажу! Ты — фэйри, ни сопли в наших человеческих делах не понимаешь, да еще и с ворами общаться не умеешь. Состаришься раньше, чем найдешь свою девчонку, — Чарли пренебрежительно хмыкнул.
— Ты хочешь что-то предложить? — спорить с правотой Бруизера было бы глупо. Рэндольф и сам понимал, что делает что-то неправильно. В ответ на расспросы люди замыкались или пытались осыпать фэйри оскорблениями.
Оскорбления, как и похвалу, Рэндольф пропускал мимо ушей одинаково равнодушно. Отчего-то это особенно злило собеседников.
— Хочу, — Чарли оживился. — Ты остаешься еще на две недели. А я за это время попытаюсь узнать о твоей девчонке. Идет?
Две недели…
Каждый день без Элисон был мучителен, и только ночи приносили освобождение вместе со снами. Он погружался в эти сны, как в ласковые воды моря. Раньше они всегда уносили в прошлое. К полуденному лугу, нагретому камню менгиров — маленькое королевство Роузхиллс для троих.
Сейчас во снах поселилось пение метели и огонь в очаге, бисеринки пота на груди, искаженное от страсти лицо, жалобные стоны, будоражащие, безумные, опасные, незнакомые ранее желания. Служить, овладеть, поклоняться, присвоить, отдать ей все, сделать ее своей…
От воспоминаний мутилось сознание, он просыпался в пустой постели, и везде был ее запах. Иллюзия, морок, сводящий с ума.
Ночи утешали, но тем горше было возвращаться утром к опостылевшей реальности. Не спасали тренировки и медитации, что-то ныло, болело в груди, требовало найти ее — сейчас, немедленно, узнать, что с ней, защитить… И лишь звуки неслышной никому, кроме Рэндольфа, музыки, что звучали теперь каждый день, помогали держаться, ободряли и шептали: жива.
— Неделя, — сказал Рэндольф.
— Эй-эй! За неделю я могу не успеть. Нет, давай две. Как раз в конце следующей приезжает чемпион из Рондомиона. Этот бой будет…
— Полторы, — Рэндольф встал, показывая, что дальнейшие торги не имеют смысла.
В глазах человека мелькнуло странное выражение.
— Годится, — охотно согласился он.

Кьяра 

Господин поставил ногу в стремя, окинул на прощание Кьяру внимательным взглядом, оставившим неприятное ощущение, что темный маг отлично осведомлен, что именно она задумала.
— Вернусь к обеду, моя верная Кьяра. Меню на ваше усмотрение.
— Хорошо, Мастер.
Она постояла на крыльце, вслушиваясь в цокот копыт по брусчатке.
Уехал.
Вряд ли вернется раньше вечера, разговор с воровским бароном — дело небыстрое. Это если маг еще сумеет добиться, чтобы его заказ приняли, а его самого — выслушали.
Впрочем, Кьяра достаточно узнала своего господина, чтобы быть уверенной: этот добьется.
Жаль рыжую Элисон. Где бы она ни пряталась, ей не удастся скрыться, если горбун сумеет найти общий язык с воровским дном.
Жаль, но всем не поможешь.
Кьяра неслышно спустилась в подвал. Замерла у двери в дальнюю камеру, унимая мелкую нервную дрожь.
Неужели она действительно сделает это?
Расскажи ей кто месяц назад про такое, Кьяра подняла бы рассказчика на смех. Она знала хозяина как человека опасного, проницательного и невиданно жестокого.
Специально искала подобного. Лишенного страха и сострадания.
Тот, кому закон отказал в справедливости, идет к слугам Черной.
Потом, когда все закончится, Кьяру вряд ли ждет счастливая старость. Собравшийся мстить роет две могилы.
Простить? Забыть увечья, боль, смерть любимого? Свести шрамы — пусть останутся следы, бледные, почти незаметные? Смириться с потерей пальцев?
И жить дальше, зная, что княжий выродок остался безнаказанным?
Прощать обидчиков Кьяра не умела. Никогда.
Ее совесть — совесть потомственной воровки, дочери хансинорских трущоб, — была молчалива и покладиста. Порой она робко заявляла о себе. Как тогда, с Элисон. Но Кьяра умела пропускать мимо ушей эти тихие жалобы.
Своя шкура ближе к телу.
Почему же она делает это сейчас? Жалость? Неуместная сентиментальность на третьем десятке лет?!
Где была жалость раньше, шестнадцать лет назад? Когда Кьяра первый раз убила. Вот такого же мальчишку.
За кусок хлеба.
Чтобы Черная побрала эту проклятую жалость!
Она сделала шаг назад, порываясь уйти. Снова вернулась к двери и со стоном уперлась лбом в окованное железом дерево.
Сколько часов она провела здесь в последние недели? Не сосчитать.
Из-за стены снова послышались негромкие голоса. Как много они болтают…
А что еще делать в темноте?
Снова говорил тамерец. Он любит поговорить. О себе, о жизни. Вот сейчас принялся читать стихи — надо же, эстет! А с виду обычный наемный убийца.
Мальчишка — из подслушанных разговоров она узнала, что его зовут Робин, — больше молчал. Он уже рассказал южанину всю немудреную историю своей короткой жизни. Беспризорник, бродяжка, как сама Кьяра. Родился в трущобах Ист-Уорхолл-Энд, в восемь лет после смерти отца был отдан мачехой помощником к мяснику. Сбежал от побоев, приблудился к банде, которой заправлял Лакричный Гарри.
Гарри Кьяра знала. Он был ублюдком. Скользкой сволочью, дрянью. В своей прошлой жизни удачливой молодой воровки Кьяра Шелковые пальчики не подала бы ему руки.
Он подбирал мальчишек, натаскивал на ремесло воришек, криво натаскивал, неумело. Попадется — не жалко. В маленькой банде, которую Гарри любил называть «семьей», царили звериные порядки и право сильного. А еще, по слухам, он любил использовать своих мальчиков грязным и противоестественным образом.
Надо уйти! Сдохни, неуместная глупая жалость! Нельзя обманывать Блудсворда! Только не его.
Кьяра сняла с шеи ключ и вставила в замок.
— Пойдем, — велела она, заглядывая в камеру.
Свет фонаря высветил влажные стены в плесени, охапку соломы на полу, тощую фигурку в углу — ребра да кости.
На то, что сидело в другом углу, Кьяра старалась не смотреть. Она помнила, что амулет защищает ее от творения мага, но находиться рядом с этим…
Неуютно.
— Куда? — пискнул мальчишка. И попятился.
— Что ты хочешь сделать с мальчиком? — булькнуло существо в углу, и Кьяра в очередной раз поразилась силе воли тамерца, который уже два месяца успешно противостоял заклятью, не давая завершиться трансформе.
— Если хочешь жить, иди со мной, — холодно сказала Кьяра. — Я тебя выпущу.
Бродяжки недоверчивы, жизнь приучила их к тому, что бесплатный сыр встречается только в мышеловке. Пусть откажется, струсит, не поверит. Тогда она сможет захлопнуть дверь и уйти. И паскуда-совесть больше не будет грызть ночами — он сам выбрал смерть.
Мальчишка пискнул неразборчивое и пополз к Кьяре. На четвереньках, мелко перебирая руками и ногами.
Звереныш.
Она смотрела на него, испытывая смесь жалости и гадливости. Ради этого ничтожества она рискует местью и даже жизнью?
— Встань!
Он поднялся.
И заверещал, тонко, по-заячьи, когда кинжал вспорол ему запястье. Возмущенно рыкнул тамерец рядом.
— Молчи! — сквозь зубы приказала Кьяра, сжимая в руке тонкое запястье. Кровь капала на пол, стены.
Мальчишка не внял, и тогда она от души влепила ему пощечину. И еще одну, для верности.
Крик оборвался.
— Вот так, — удовлетворенно заметила Кьяра. — Этот, — она кивнула в угол, по-прежнему избегая смотреть лишний раз на тамерца или называть его по имени, — сожрал тебя. Я не уследила. Пошли, дам одежду.
Мальчишка даже «спасибо» не сказал. Жмуря слезящиеся от света глаза, переоделся в протянутые Кьярой тряпки. Купленные у старьевщика за медный грош, они были ему великоваты.
И задал стрекача, стоило ей приоткрыть наружную дверь.
Ну вот и все.
Женщина без сил опустилась на пол.
Зачем она это сделала?
Имей Кьяра привычку доискиваться до первопричин тех или иных поступков, она сумела бы ответить на этот вопрос. Сотворить с мальчишкой то, что предлагал ее хозяин, было равносильно признанию правоты княжьего отпрыска. Пойманный вор заслуживает любой, самой немыслимой жестокости.
Это лишало смысла и месть, и саму жизнь Кьяры.

Рэндольф 

Трибуны и навес содрогнулись от слаженного вопля сотен глоток. Фэйри зажал «рану» в боку и упал. Дисциплинированно, как учили.
Чарли поморщился. Вот ведь дубина ушастая. Нет бы покачнуться сначала, сделать шаг назад, поиграть. Никакого чувства момента. Тьфу.
На лице победителя вместе с торжеством отображалось недоумение, словно он сам не мог понять, как сумел взять верх, но тупить или изображать цацу, как любил делать длинноухий, тот не стал. Вскинул меч и прокричал что-то ликующее. Зал ответил. Возмущенно орали проигравшие, от них летели оскорбления и упреки. Восхищенно — рискнувшие поставить, вопреки всем победам новичка, на неплохого, но в целом-то заурядного бойца.
Вторых было меньше раз в пять, если не в семь. Чарли довольно прищурился, мысленно подсчитывая прибыль.
Носилки с «пострадавшим» уже унесли, на арену высыпали работники, чтобы засыпать пятна крови свежим песочком, а зрители всё не унимались.
И пусть их.
Следующий бой — тореро с быком — организовывал не Чарли. Не разменивался он больше на такую мелочь. Но следовало дождаться конца, чтобы получить причитающуюся прибыль.
Жаль, теперь из-за «раны» придется недельки две придержать длинноухого. Но ничего, простой окупится позже. Никому не интересны непобедимые бойцы. А вот когда зритель знает, что исход не предрешен, тогда появляется и азарт, и интерес, и деньги…
Золотое дно этот ушастый. Ну какой еще боец сможет проигрывать и выигрывать любую битву, хоть с безусым мальчишкой, хоть с чемпионом. И делать это так, что даже у седых ветеранов, регулярно посещавших Арену, не возникнет и тени мысли о подставе.
Чарли поморщился, вспомнив скандал с договорным боем, в который влип сразу после того, как взялся за отцовский бизнес.
Ладно, ближайшие две недели длинноухий не встанет, аптекарь божился, что действия яда хватит, чтобы приковать фэйри к постели на этот срок. Главное, чтобы влез в бочку, как всегда после арены. Чистюля.
А потом… потом, глядишь, найдутся аргументы посильнее уговоров.
Эх, жаль, жаль, что цветочек из садика мадам Джунне не пришелся по вкусу отродью Изнанки. Интересно, он и правда работает по мальчикам, как утверждала красотка Амалия? Или просто предпочитает рукоблудство?
— Есть информация, — тихий голос человечка с обезьяньим личиком почти не был слышен в стоявшем вокруг шуме, но Чарли кивнул.
— Давай.
— Цирк дядюшки Ринглуса пересек перешеек и на днях должен прибыть в Иль-де-Шьян.
Чарли поморщился. Достать девчонку из Анварии будет стоить недешево. Но он сделает это, раз уж рыжая девка, при упоминании которой фэйри терял свою каменную невозмутимость, — единственный способ заставить ушастого играть по его, Чарли, правилам.

* * *

Чарли вошел в кабинет, насвистывая. Расположение духа у него было превосходным, чему изрядно способствовал тяжелый мешочек с монетами на поясе.
Он успел дойти до стола и даже поставить на него фонарь, когда понял, что находится в комнате не один.
— Доброй ночи, — длинноухий выродок удобно устроился в его кресле и теперь изучающе пялился на Чарли. Кошачьи глаза отражали свет фонаря: казалось, что они светятся сами по себе.
И главное: расселся, как будто у себя дома, гад. Словно и не должен сейчас валяться в лихорадке и стонать.
— Д-д-доброй, — покривил душой Чарли.
Ночь определенно была недоброй.
— Полторы недели прошли. Я пришел за деньгами и информацией.
Чарли ободрился. Длинноухий не спешит орать и лупить Чарли ногами, а значит, не в курсе о подставе с ядом в бочке.
Пронесло. Выкрутится. За прошедшие недели Чарли успел понять, что ушастый выродок мало что смыслит в человеческих делах, да еще и сентиментален, как старая дева.
Он радушно улыбнулся, изображая дружелюбие, которого не испытывал.
— Понимаешь, приятель…
Фэйри слушал молча, как всегда. Чарли не на шутку бесила эта его манера. Распинаешься тут, душу вкладываешь, а этот молчит. И не поймешь ведь, с какой мыслью молчит.
— Нет, — негромкий голос прервал поток излияний Чарли. — Неинтересно. Только деньги и информация. Я уезжаю через час.
— Денег нет, — разозлился Чарли из-за непробиваемости выродка. — Подождать надо, будут через пару дней. Тогда и заплачу информатору. Если хочешь — уезжай, но тогда уж извини, — он развел руками, показывая, что, мол, уехать ты, парень, конечно, можешь. Но вот своих честно заработанных тогда точно не получишь.
Как только что сидевший в кресле фэйри оказался у него за спиной, Чарли так и не понял.
Полированная столешница впечаталась в щеку. Чарли захрипел, задергался, тщетно пытаясь вырваться из захвата. Каждое движение отдавалось болью в вывернутой за спину руке.
— Думаю, ты лжешь, человек, — прозвучал над ухом холодный голос с еле заметным разеннским акцентом. — Моя ванна сегодня пахла волчьим корнем.
— Не знаю, о чем… — Чарли взвыл от боли в выкручиваемом суставе.
— Я умею не только убивать, но и пытать, — проинформировал фэйри. — Не люблю, но умею.
И Чарли, чувствуя, как на руках затягивается веревка, а живот наполняется сосущим страхом, принялся заверять длинноухого ублюдка, что он здесь ни при чем. Случилась накладка, бывает так, что поделать. И деньги-то Чарли найдет, даже с процентами вернет, пусть только ушастый даст ему возможность позвать кого-то из своих людей. А вот с информацией про рыжую девку…
«Убьет, — ворочалось в голове. — Признаюсь, и крышка мне».
В этот момент мешочек с монетами на поясе Чарли стукнулся о край стола и предательски звякнул.
Фэйри завязал последний узел, отцепил кошель с сегодняшней выручкой и грубо толкнул своего работодателя в кресло.
Чарли разом заткнулся. Втянув голову в плечи, он следил, как фэйри выкладывает на стол золотые солиды. Полсотни и еще девять, не считая серебряной мелочи.
Ушастый аккуратно отсчитал двадцать монет, которые должен был ему Чарли, ссыпал остальное обратно в кошелек и повернулся.
— А теперь ты расскажешь мне, где Элисон.
И Чарли понял, что — да. Расскажет.

Юнона 

Он раздевал ее медленно, лаская дыханием и покрывая поцелуями каждый дюйм освобожденного от одежды тела. Поставил ногу себе на плечо и медленно скатал чулок, прижался губами к ямке под коленкой, поднялся выше, чуть царапнув плохо выбритой щекой нежную кожу с внутренней стороны бедра. Юнона выгнулась, запустила пальцы в его волосы и застонала, отдаваясь умелым прикосновениям его языка и своим фантазиям.
Она почти не лгала, когда отвечала на ласки. Лишь представляла на месте Отто другого… других. Своих любовников — всех, сколько их ни было за последние годы. Изменяла Отто прямо здесь, будучи с ним.
Это был миг ее горького торжества. Тайная месть.
Отто так старался загладить вину… Порой ей даже становилось его жаль, и она упивалась этой жалостью, смешанной с легким презрением, не меньше, чем мыслями о мести.
Если бы он только был чуть более безумным.
Она вскрикнула, подалась навстречу его пальцам и услышала в ответ глухой рык.
Заткнулся… хоть бы он заткнулся, сбивает весь настрой!
Ее нога все так же лежала у него на плече, когда он ворвался в ее тело. Юнона крепче зажмурилась, колодой игральных карт в мыслях мелькнули лица прежних любовников. Эрик… пускай это будет Эрик. Он был такой же здоровый и тяжелый. И так же ухал, всякий раз на выдохе, словно крестьянин, который колет дрова. Втайне она потешалась над этой его манерой…
Вызвав из памяти образ Эрика, она двинула бедрами. Да! Да, Эрик, милый! Так хорошо! Эрик!
Удовольствие, которое Юнона получала от визитов Отто, тоже было ее маленькой местью. Если бы еще не чувство гадливости, посещавшее ее всякий раз после его ухода, когда она долго сидела в ванной и почти до крови царапала мочалкой кожу…
Стоило вспомнить об этом, как возбуждение ушло, оставив отвращение и пустоту. Юнона подавила самоубийственное желание простонать «Эрик» и задвигалась быстрее. Пусть уже заканчивает и проваливает!
Какая глупая и бессмысленная вещь секс, если убрать из него наслаждение.
Финальный стон Отто она встретила почти с благодарностью. Дышать, когда он не пыхтел сверху, было гораздо легче. Юнона отложила мечты о ванной, обняла своего тюремщика и любовника, устроив голову у него на плече. Сейчас, когда Отто расслаблен и благодушен после секса, лучшее время.
— Это было чудесно, медвежонок, — она поцеловала его в плечо и заглянула в глаза. Снизу вверх, взглядом покорной удовлетворенной женщины. — Ты такой… настоящий мужчина.
Последние слова Юнона произнесла с легким придыханием.
Довольная улыбка на его лице показала, что Юнона на верном пути.
— Знаешь, — продолжала она осторожно. — Сейчас я действительно понимаю, насколько ты был прав. Сила не к лицу женщине, она внушает гордыню. Мне нравится быть слабой рядом с тобой.
Говорить нужно было ласково и беспечно, ничем не выдавая, как колотится сердце и обмирает все внутри. Она вела к этому разговору уже несколько недель. Мягко, исподволь подталкивала Отто к нужным выводам.
— Наверное, в каждой женщине это есть, — задумчиво продолжала она, рисуя пальчиком узор на его коже. — Желание, чтобы нас покорили, присвоили, укротили. Мы не можем сдаться просто так, без боя. Но я думала, что тень навсегда лишает меня права быть слабой. Если поддаться и самой выбрать себе мужчину — это уже не то. А ни один из окружавших меня слабаков никогда не сумел бы сделать того, что сделал ты…
От самодовольной улыбки на лице Отто ей захотелось впиться когтями в его лицо. Неужели он действительно верит тому бреду, что сейчас несет Юнона?! Жалкое ничтожество!
Верит, и хорошо. Просто прекрасно.
— Я думала, это невозможно, — прошептала она, бросив еще один покорный и восторженный взгляд. — Как ты этого добился?
Он хрипло рассмеялся:
— Это было непросто.
— Но ты сделал это?
— Сделал.
— Но как?! — побольше восхищения и трепета в голосе.
Лишь бы ничего не сорвалось! Приступы помутнения у Отто сменялись просветами, когда он сознавал свою роль тюремщика и насильника. Тогда он то умолял о прощении, то пугал ее бешенством и ревностью.
Порой Юноне казалось, что Отто тоже ненавидит ее. Как ненавидит и любит свое дурманное зелье курильщик опия.
— Я почти год искал того, кто мог бы мне помочь. Нанимал магов. Извел состояние на шарлатанов. А потом мне подсказали выход на этих людей… — он замолчал.
Давай уже! Говори дальше, ты, дубина!
— Людей? — мягко переспросила Юнона, приглашая продолжить.
Ее пальцы медленно скользнули по плечу мужчины, обрисовали бицепс, спустились по предплечью к мощному покрытому короткими светлыми волосами запястью и странному браслету из литых золотых бусин.
Браслет Юнона разглядывала уже не в первый раз. Очень уж любопытные символы были выгравированы на нем.
Отто поморщился, перехватил ее руку и отвел в сторону.
— Не надо, — буркнул он.
— Конечно, не буду, медвежонок.
Нет, он не медведь, он — осел. Бугай, которого нужно охолостить.
Да продолжай ты уже!
Но изменившийся ритм его дыхания и сузившиеся глаза говорили, что момент упущен. Юнона мысленно выругалась. Все старания насмарку!
— Зачем ты спрашиваешь? — подозрительным и сварливым тоном спросил любовник.
— Просто к слову пришлось. Если не хочешь, не будем больше об этом, милый.
«Я это припомню, — поклялась она мысленно, отвечая на поцелуй. — Верну тень и все тебе припомню!»

Глава 15. Игра по-крупному

Элисон 

Беда пришла неожиданно. Мы третий день как прибыли в город Иль-де-Шьян, успели дать только одно представление и планировали задержаться до конца недели. На ночь глядя Паола осознала, что шкодливый мальчишка, живущий в ее душе, требует праздника, и отправилась на поиски сомнительных удовольствий. Вернулась под утро, в женском теле, непривычно мрачная, отказалась от завтрака и, вместо того чтобы завалиться дрыхнуть, пошла говорить с Ринглусом.
Палатка — не лучшее убежище для тайных разговоров. Тонкая ткань не хранит секретов. Особенно если один из собеседников кричит на весь лагерь.
— Я сказал нет! Ты идиот, но ты взрослый идиот! — никогда раньше я не слышала, чтобы Ринглус повышал голос.
Ответ Паолы был неразборчив.
— Нет, именно идиот. А впрочем, неважно. Пусть будет идиотка. Мы и так постоянно вытаскиваем твою задницу из неприятностей, которые ты на нее собираешь. Ты слишком любишь нарываться, чтобы я поверил в случайность. Может, тебе просто хочется быть наказанной, девочка?
Голос Паолы дрожал и прерывался рыданиями. Я опять не смогла ничего разобрать.
— Не в этот раз, Апполинария, — Ринглус сбавил тон. — Я хотел бы тебе помочь. Но не за счет всех остальных. Мне жаль, что урок получится настолько суровым. Прости.
Раздался грохот, словно уронили медный таз, потом из палатки выскочила фэйри. Окинула безумным взглядом подтянувшуюся на шум труппу, выругалась низким, мужским голосом и убежала.
Полог откинулся, и следом за беглянкой показался Ринглус. Лицо его выражало гнев и досаду.
— Что? — спросил директор у нас. — Что еще я должен был сказать?
Паоло проигрался подчистую. Причем не абы кому, но местному воровскому барону.
— Это ж надо было еще найти самую злобную гадину среди всей местной швали и уговорить сесть за стол! — повторял Ринглус. — Как можно после такого говорить о невезении?!
Чтобы выплатить долг, гистрионам пришлось бы продать всех лошадей и телеги, а также часть реквизита, что сразу ставило под вопрос дальнейшее существование труппы, и Ринглус ответил «нет».
Воровская община дала три дня, чтобы собрать деньги. Отрыдав свое по загубленной жизни, фэйри категорически отказалась бежать. На прощание барон предупредил ее, что, если должник исчезнет, не расплатившись, долг повесят на всю труппу. Смуглянка ходила, гордо распрямив спину, еще более отрешенная, чем обычно. А вечером вдруг подошла ко мне и протянула сверток.
— Подарок. На память.
Внутри оказалось два потрясающих черепаховых гребня.
Фэй плакала. Зигфрид и Тильда угрюмо молчали. Ринглус тоже молчал или ругался, отдавая приказы и придираясь к малейшим недочетам в работе над обустройством лагерного быта. Фернанд мрачно барабанил пальцами по новому бронзовому зеркалу — тоже подарку от Паолы «на память» — и раскладывал бесконечные пасьянсы, которые никак не желали сходиться.
Утром четвертого дня к нашему скромному лагерю вышла банда из десяти человек под предводительством массивного мужчины средних лет.
— Такой эскорт — и по мою душу, Гильом? Я тронут, — Паоло был непривычно бледен, но голос его звучал уверенно и полнился нахальством, как обычно. — Неужто боишься, что я тебя обижу по дороге?
— Где мой звон, Поль?
— Прости, — по-шутовски развел руками фэйри. — Вызвенел весь. Но я могу отсосать в качестве компенсации. Пойдет?
Он трусил, страшно трусил. И от этой трусости становился еще более развязным. Не мужчина — мальчишка, привыкший срывать с дерева жизни плоды сомнительных удовольствий и сбегать от ответственности, оставляя Паолу расхлебывать последствия. Сейчас он впервые в жизни встречал опасность лицом к лицу.
— Пойдет, — злобно улыбнулся воровской барон. Рывком пересек несколько футов, что отделяли его от Паоло, и ударил оборотня под дых. Юноша захрипел и согнулся. Второй удар швырнул его на землю, а меткий пинок между ног заставил скорчиться и закричать.
Фэйри кричал, и тело его, вторя крику, меняло очертания. Округлялись бедра, наливалась грудь, голос скакнул на октаву вверх.
Мы, не шевелясь, наблюдали за расправой. Десяток арбалетов, что головорезы, словно по команде, извлекли из-под плащей, убеждали лучше любых слов.
Гильом еще раз с оттяжкой пнул в живот Паолу и потянул за волосы вверх.
— А ты милашка, Поль. Я совсем не против, чтобы такая цыпочка у меня отсосала. Только сосать придется долго. Все оставшуюся жизнь. А она у тебя длинная, — он ущипнул Паолу за грудь, и фэйри вскрикнула.
Тело оборотня снова поплыло, меняясь. Мальчишка упорно лез сразиться с чудовищем.
— Ой, какой ты сегодня грозный, дорогуша, — ухмыльнулся он в лицо своему мучителю. — Не пугай меня, а то я страшно нервный. Еще в штаны наделаю или заикаться начну.
За свою дерзость он схлопотал еще один удар. На этот раз по лицу. Раздался неприятный хруст, из носа фэйри хлынула кровь.
Воровской барон недовольно потряс рукой.
— Ну вот, попортил товар, — он и вправду выглядел огорченным. — Отрезать тебе язык, что ли? И яйца. А потом заставить сожрать.
— Некомплектный я меньше стою, касатик, — голос Паоло дрожал, но застывшая на лице упрямая гримаса говорила, что фэйри настроен драться до последнего.
— Достаточно, чтобы я вернул свои деньги.
В этот момент в драму вмешался еще один участник.
Подняв руки и развернув их ладонями вперед, в знак мирных намерений, к Гильому шагнул Фернанд:
— Досточтимый барон, разрешите обратиться к вам с предложением!
— Чего тебе?
Я в волнении стиснула кулаки. Можно было ожидать, что вмешается Тильда или Зигфрид, но не Мефисто Великолепный. Что он сделает? Кинет в барона своей кисточкой для пудры?
— Поскольку вы стали хозяином положения благодаря удаче, очевидно, что вы любимец Фортуны. Я предлагаю еще раз испросить ее благосклонности и сыграть со мной на жизнь и свободу Паоло.
— И какой мне интерес рисковать тем, что и так уже мое?
— Потому что второй ставкой в игре будет моя жизнь и свобода.
Он смерил Фернандо долгим, испытующим взглядом.
— Монгрел без способностей? Кому ты нужен.
— И моя, — тихо сказала Фэй.
— И моя, — я с изумлением поняла, что слышу собственный голос.
Ринглус закатил глаза и стукнул себя раскрытой ладонью по лицу в жесте крайнего отчаяния. Потом вперил гневный взор в затылок Фернанда. Безуспешно — тот был слишком занят, гипнотизируя Гильома:
— Три жизни за одну. Что скажешь?
Тот сощурился:
— Два монгрела и человеческая девка за фэйри с такой способностью? Маловато будет.
— Добавь жизнь мастера кинжала, — откликнулась Тильда. — Все еще мало?
Ухмылка поползла по лицу воровского барона:
— А мне это нравится! Отобрать у старины Ринглуса его балаганчик за один раз. Это стоит риска! Только никаких карт с тобой, каталой. Честный покер на костях.
— Годится, — быстро ответил Фернанд.
Барон отпустил Паоло, наградив на прощание еще одним пинком. Словно из-под земли возник большой ящик, с успехом заменивший стол, и два поменьше, вместо стульев. Фернанд извлек стаканчик и кости, бандит придирчиво оглядел их и, хмыкнув, признал годными.
Я следила, как они выкладывают принадлежности для игры, как стряхивают с ящика несуществующие пылинки, и не могла до конца поверить, что моя жизнь и свобода сейчас станут заложниками слепого случая. И если сейчас Фернанд проиграет, мне некого будет винить в произошедшем, кроме самой себя.
Пошли первые броски. Я не знала правил и могла только догадываться о смысле происходящего по реакции моих товарищей, а они, как назло, нацепили ровные, бесстрастные лица, словно Фернанд играл на пару рваных башмаков.
На костях мелькали сердца, кинжалы, монеты, змеи, розы и черепа.
— Ах ты, сука, — не сдержался воровской барон, и мое сердце заколотилось часто-часто. Неужели мы выиграли?
— Чистое везение, — откликнулся невозмутимый чревовещатель.
Нет, показалось. До победы было далеко, они снова взялись за кости. После второй серии бросков Гильом расслабился и хмыкнул:
— Вот так! Готовься собирать барахло, катала.
— Игра не кончилась, — напомнил наш Мефисто Великолепный. Он и правда был великолепен сейчас в своем сосредоточенном спокойствии. Если монгрелом и владело волнение, ни единый мускул на лице не выдавал его, пока руки порхали над стаканчиком.
Третий круг. Я подалась вперед, сжимая кулаки, отчаянно желая Фернанду победы. У него было пять черепов и роза. У Гильома три кинжала, монета, змея и череп.
— Покер смерти против сета на мечах, — объявил чревовещатель. И добавил, не иначе как для меня. — Я выиграл.
Гильом сидел, уставившись на доску, словно не в силах поверить в собственный проигрыш. Потом, когда Ринглус склонился над Паоло, бандита вдруг прорвало. Он встрепенулся и закричал арбалетчикам: «Он жульничал, держите их!»
Пронзительный свист разрезал воздух, ему вторил басовитый рев. Кинжалы Тильды разили без промаха, семеро из отряда Гильома захлебнулись собственной кровью раньше, чем предводитель успел договорить приказ. Жизнь троицы, что окружила Зигфрида, очевидно, посчитав его самым опасным в нашей труппе, была длиннее лишь на доли секунд. Мелькнуло заросшее шерстью чудовище, обряженное в обрывки красной рубахи, сверкнули шесть блестящих диамантовых когтей, веером брызнула кровь. Нечто похожее на здоровый кочан, подпрыгивая, покатилось к моим ногам и замерло у носков туфель. Я, взвизгнув, отпрянула. Хирургически ровный срез обнажал белую кость и бледно-розовую трахею, мышцы сокращались, пятная утоптанный снег темной кровью.
Чудовище обернулось и взрыкнуло. На уродливой оскаленной харе было написано одно желание — убивать. Неважно, кого, лишь бы было больше крови.
— Фэй! — крик Ринглуса.
— Я иду! — красноголовой рыбкой скрипачка нырнула вперед, непостижимым образом сумев избежать окровавленных когтей. Рывок, и полукровка повисла на шее у чудовища, обхватив его туловище ногами. На секунду монстр замешкался; этого хватило, чтобы Фэй впилась губами в оскаленную морду. В следующую секунду скрипачка уже летела в сторону, оттолкнувшись от стремительно уменьшающегося в размерах тела.
Втягивались когти, истончалась и таяла шерсть, усыхали чудовищные бугры мышц. Чудовище всхлипнуло, закатило глаза и кулем осело на землю, превратившись в Зигфрида.
— Держи Гильома, — крик Тильды вывел меня из оцепенения, с которым я смотрела на эту сцену.
Воровской барон был уже в полусотне футов, непостижимым образом избегнув всех ножей, что фэйри швырнула ему вслед, он добрался до городского проулка и исчез меж домов.
— Сбежал! — Тильда только что не плакала от досады.
— Он вернется! — хлестнул резкий голос Ринглуса. — Быстро, по повозкам! Уходим.
Все рванулись к телегам, в которые с утра были запряжены неутомимые мохноногие лошадки, и я успела порадоваться счастливому случаю, что надоумил Ринглуса поднять всех в пять утра, чтобы заставить собрать лагерь.
И уже в повозке меня посетила запоздалая мысль, что дело могло быть совсем не в слепой удаче.

* * *

Били копыта по утоптанному зимнему тракту, разлетался снег и камни из-под колес, скрежетали обода. Крепкие, низкорослые лошадки бежали, выбиваясь из сил, подстегиваемые кнутом и криками.
— Эх, запалим лошадей, — ругался Ринглус, сидевший на козлах, и снова охаживал коня вожжами.
Я скорчилась рядом, переживая страх пополам с восторгом. Мы ушли! Живые! И забрали Паолу! Показали всем этим мерзавцам, чего мы стоим. Пусть поостерегутся нас обижать!
Сколь ни ничтожна была моя заслуга в сегодняшней победе, я ощущала ее своей. Точно это я колдовала над стаканчиком с костями, швыряла кинжалы или разрывала чужую плоть блескучими, полупрозрачными когтями.
От последней мысли восторг как-то поутих, а к горлу подкатила тошнота. Слишком жутко смотрелись кровавые ошметки, что остались после незадачливой троицы бандитов. Кто бы мог подумать, что флегматичный, не слишком-то умный Зигфрид на самом деле…
Что он такое на самом деле, я додумать не успела, потому что Ринглус сунул мне вожжи.
— Правь, Элисон! Гони! — и раньше, чем я успела объяснить ему, что никогда не управляла повозкой на такой скорости и вообще боюсь, не умею, не смогу, перелез с козел внутрь телеги.
Я вцепилась в кожаные ремни. Лошадь, почувствовав мою неуверенность, сбавила темп. Свист и крики ее подстегнули, но ненадолго. Две другие телеги медленно обгоняли нас.
— Догонят ведь, — мрачно буркнул вернувшийся Ринглус. В руках у него был серый мешок. — Нет, нет. Правь, Элисон. Я буду занят.
Он извлек из мешка длинный бурый стручок, закинул в рот. Энергично заработал челюстями, разминая в кашицу, достал следующий.
— Может, потом поешь? — крикнула я. — Я не умею гнать, как ты.
Он отказался от поводьев, жестами показав, чтобы я продолжала править, и взял сразу три стручка. Нижняя челюсть непрерывно шевелилась, щеки Ринглуса надулись, точно у хомяка.
Я привстала, щелкнула вожжами и прикрикнула. Кобылка чуть прибавила ходу. Сейчас мы были последними, а за спиной нарастал шум погони. За последние часы мы выбрали всю полученную ранее фору. Вторая встреча с Гильомом и его бандой казалась неизбежной.
Ринглус сунул в рот целую горсть стручков. Щеки его чудовищным, невозможным для человека образом раздулись и побагровели. Жестами он снова показал «Правь!» и полез назад. Я опять щелкнула вожжами. Желание посмотреть, что он там задумал, боролось с паникой, которая приказывала бежать не оглядываясь. Впереди показалась мелкая речушка в ледяном панцире и деревянный мост.
Мы влетели на мост, колеса прогрохотали по деревянным брусьям. Откуда-то сзади я услышала звук, похожий на очень громкий «бульк», и странное шипение. Нос уловил едкое зловоние отхожей ямы.
— Гони! — снова крикнул Ринглус. — Быстрей!
В спину ударил треск, плеск воды и грохот бревен о бревна. Потом Ринглус грубо пихнул меня, требуя уступить место. Я с облегчением подчинилась и поползла смотреть, что там творится сзади.
Берег был чист. Там, где минуту назад стоял не новый, но вполне крепкий мост, теперь дорога обрывалась прямо в реку. Обломками гнилых зубов в темной бурлящей воде высились опоры, лед на месте бывшего моста истаял, ноздреватые края полыньи крошились, шли трещинами. Наши преследователи вылетели на холм и осадили лошадей. Такого они явно не ожидали.
— Получилось! — в полном восторге заорала я, ощущая себя полностью причастной к этой победе. Кто, как не я, правил повозкой?! — Ринглус, они отстали! А что ты сделал с мостом?
— Плюнул в него. И не радуйся, дитя, — голос коротышки был напряжен и мрачен. — Они спустятся ниже и перейдут по другому мосту. Или по льду. Мы выиграли всего пару часов. А лошади почти без сил.
— Может, им надоест за нами гнаться? — робко спросила я, усаживаясь рядом с Ринглусом. — Мы уже так далеко от города.
Он усмехнулся с горечью:
— Чтобы монгрел Гильом Труйльфу простил подобное оскорбление? Нет. Можешь сказать «спасибо» Паоло. Мы нажили серьезного врага.
— А он монгрел? — вот никогда я не научусь отличать их от людей.
— Как и большинство воровских баронов. Выродок клана Скользящих-в-Тени. Как бы иначе он, по-твоему, сумел увернуться от кинжалов Тильды? — Ринглус стукнул себя по лбу. — Думай, проклятая башка! Думай! Как сбежать, когда сбежать невозможно?
— Спрятаться?
— Не говори глупостей. Где ты спрячешься на тракте?
— В лесу?
— Ха, нас найдут по следам. И далеко мы не уедем. Колеса увязнут в снегу.
— На Изнанке, — краснея, предложила я. Конечно, Ринглус подумал про этот вариант, и, если мы с самого начала не бежали по Изнанке, значит, была веская причина.
Он скептично посмотрел на меня. Кажется, я совсем пала в глазах директора:
— Может, ты знаешь, где тут ближайший переход? Желательно по пути, и такой, чтобы Гильом о нем не слышал.
— Знаю! — с вызовом заявила я, и насмешка медленно сползла с лица коротышки.

Элвин 

Не знаю, что заставило меня обернуться. Интуиция? Наитие?
Бросок твари был стремителен, но я успел ее перехватить. Мы покатились по брусчатке. Защищая горло, я вскинул руку и услышал скрежет зубов о металл. Попробовал всадить ему в брюхо кинжал, но это было все равно что втыкать сталь в древесный ствол.
Монстр выплюнул протез. Вскочил, развернулся и прыгнул. Туда, где, по моим расчетам, должен был находиться Стормур.
Я вскинул руку, и порыв шквального ветра отшвырнул зверюгу в сторону, ударил о стену дома. На мгновение лед сковал узловатое, словно покрытое корой тело, но монстр встряхнулся, как выходящий из воды пес, и ледяной панцирь разлетелся.
Чудовище пригнулось и снова прыгнуло. Ни перехватить его, ни хотя бы встать я не успевал.
Почти без надежды на успех я швырнул в него огненным шаром — одно из немногих заклинаний в моем нынешнем арсенале, что получалось почти безукоризненно.
Тварь полыхнула, но не замедлила бега. Она бежала к регенту, и жалобный визг летел по улице перед ней.
Все же братец-буря не последний по силе маг. Скажем прямо, куда сильнее меня сейчас. Оставался последний рывок, когда в воздухе над монстром возникло сияющее ледяное лезвие. Возникло и опустилось, перерубив горящее тело надвое.
Визг оборвался, и на улице разом стало тихо. Только потрескивание пламени, редкие снежинки в воздухе и черные провалы безлюдных окон. На Изнанке этого района никто не жил, а до борделя, куда Стормуру приспичило наведаться, оставалось еще пара кварталов.
Древесный панцирь по-прежнему горел, наполняя воздух запахами сожженного дерева и подтухшего обгоревшего мяса.
Я выругался и потушил пламя.
— Плохо служишь, Страж, — высокомерно процедил Стормур, поправляя перчатку.
Заныло плечо — там, где когти монстра прочертили четыре длинные царапины. Я сплюнул и поднялся, оставляя на снегу кровавые пятна.
— Не пойму, зачем мне такой слабак в качестве телохранителя, — продолжал братец-буря.
Рожа у него была просто неприлично довольная для бедолаги, только-только избежавшего смерти. Разве что губы дрожали.
— Буду счастлив уступить эту честь другому, — хмуро отозвался я. — Более достойному оберегать сиятельную регентскую задницу.
Вызвав мерлетту, я в двух словах обрисовал случившееся и отправил вестника. Пусть у княгини болит голова по поводу транспортировки останков. Не удивлюсь, если Стормур захочет набить чучело из своего трофея.
Под уничижительные комментарии фэйри я дохромал до разрубленной туши. Мое пламя почти сожрало панцирь, покрывавший тело чудовища. Под древесной коростой виднелась кожа. Очень похожая на человеческую.
Этот монстр вообще неслабо походил на человека. Пожалуй, больше, чем прошлый.
Над ухом все так же бубнил Стормур, напыщенно и неизобретательно упражняясь в остроумии. Я обошел тело, чтобы взглянуть на морду.
Успел заметить мельком, во время битвы. Если не показалось…
Лицо, а правильнее было бы назвать это именно лицом, почти не пострадало от пламени. Широкий сплюснутый нос составлял почти единое целое с огромной пастью. Глаза у культиста остались человеческими — черные, блестящие под длинными ресницами.
Не показалось. На смуглом лбу монстра и впрямь заметен был контур в виде летящего ибиса.
Уже не обращая внимания на запах, кровь и копоть, покрывавшие тело, я перевернул его. Да, сожри меня гриски. Везде, где сохранилась кожа, по телу виднелась вязь татуировки. Священный орнамент: точки, линии, стилизованные фигуры кошек, птиц, крокодилов…
Пальцы кольнуло. Я погладил еще раз рисунок и ощутил, как сила отзывается еле ощутимыми разрядами. Носитель узора умер, но магия, заключенная в татуировке, еще жила и пыталась сохранить жизнь владельца.
Даже так?! Не просто знак статуса и просьба к богам о милости. Настоящая защита, какую давала своим воинам гильдия тамерских лазутчиков…
— А? — я поднял голову.
— Ты меня вообще слышишь, Страж? — от возмущения голос Стормура скакнул вверх.
— Нет. Но ты продолжай. Ты мне совершенно не мешаешь.
Пожалуй, на этот раз я бы все-таки нарвался. Благо мы были одни, я ранен, а он распален своей победой. Но, на мое счастье, донесся цокот копыт о брусчатку — прибыл присланный княгиней отряд. Очень вовремя.
Я смотрел, как грузят тушу на повозку, а в голове уже складывался план дальнейших действий.
Комедию с игрой в телохранителя пора заканчивать. И чем скорее, тем лучше.

Глава 16. Начистоту

Элисон 

Впервые за почти месяц, что я провела с гистрионами, мы заночевали под крышей. Гостеприимной крышей маленького шельтера. В отличие от меня фэйри то ли чуяли, то ли знали, как искать прибежище для путников. Мы свернули с тракта ровно там, где надо, и вышли к домику, как по ниточке, не плутая.
В очаге потрескивали дрова, булькал ужин, шел по кругу мех с вином. Мы говорили громко, взахлеб, перебивая друг друга и хохоча. Пережитое напряжение отпускало неохотно. Огонь бросал желтые и красные отблески на лица существ вокруг, и я чувствовала с ними такую тесную, неразрывную связь, такую близость, словно они и были моей настоящей семьей. Сейчас слова Рэндольфа о том, что узы побратимства сильнее кровного родства, ощущались как непреложная истина.
Раскрасневшийся Паоло, гундося в опухший нос, рассказывал что-то смешное и ужасно пошлое. Я давно потеряла нить повествования, но присоединялась к взрывам общего смеха и влюбленно смотрела на лица друзей. Просто хорошо быть рядом с ними. Быть своей.
Я не сразу поняла, почему все примолкли и замолчали.
— Не поминай! — сдавленным голосом попросил Зигфрид.
— А? О чем вы? — я оглядела встревоженные лица друзей и напряглась. Ну что еще?
— Мы вспоминали легенду о Дикой охоте, — мягко отозвался Фернанд. — Слышала ее?
Я помотала головой.
Тильда нахмурилась, но промолчала.
— На исходе зимы вместе с метелью по Изнанке движется охотничий отряд, возглавляемый оленерогим всадником, — нараспев, как опытный сказитель, продолжал фокусник. — Он обречен вечно блуждать, не зная покоя. Любой, кто встретится ему и услышит звук охотничьего горна, становится дичью. Гончие в отряде не ведают усталости и неуязвимы для стрел или обычного оружия, а сам всадник…
— Хватит! — резко оборвала его Тильда. — Мы на Изнанке, и конец февраля не за горами.
Я зябко поежилась. Веселье улетучилось, будто его снегом припорошило, лица у всех стали мрачные и серьезные.
И тут Паоло открыл рот и брякнул глупую, пошлую и оттого безмерно смешную шутку.
Напряжение спало мгновенно. Гистрионы грохнули смехом. Я хохотала так, что слезы выступили, словно мстя этим смехом за пережитый страх.
Ринглус тронул меня за плечо:
— Элисон, надо выйти. Есть разговор.
Он был слишком серьезным, и неизвестно отчего я почувствовала себя виноватой.
За дверью была морозная, безлунная ночь. Небо цвета индиго полнилось тысячами ярких звездочек.
— Пройдемся, — предложил фэйри. Я робко кивнула, перебирая в памяти свои проступки за последние дни. Вроде ничего такого, что заслуживало бы выволочки от Ринглуса.
Когда мы отошли от шельтера на достаточное расстояние, чтобы наши голоса нельзя было услышать, он обернулся, взял меня за плечи и заставил взглянуть себе в глаза:
— Кто ты, Элисон?
Я не удивилась. Словно подсознательно ждала именно этого вопроса.
— Я не знаю.
— Ты не обязана рассказывать всем. Но я должен знать твою историю, способности и слабые места. Таковы правила. Итак, еще раз: кто ты, Элисон?
— Я не знаю, — повторила я в отчаянии.
— Ты можешь пройти барьер реальности где угодно. В любое время, в любом месте. Такое под силу только Стражам.
Я сглотнула. Страж — так назвал Терри колдуна Элвина, что помог мне вернуть брата.
— А кто такие Стражи?
— Это ты мне расскажи, Элисон. А заодно скажи, откуда у тебя чейнадх?
— Я не лгала и не лгу! Может, я и Страж, но мне ничего не известно об этом. Еще несколько месяцев назад я считала себя обычной женщиной, просто немного чокнутой. Флейта принадлежит моему… моему другу, любовнику — как хочешь, так и назови. Его имя Рэндольф, он из клана Танцующих-с-Ветром. И да, — я не беременна. Я просто могу на ней играть, что бы это ни значило!
Коротышка продолжал сверлить меня испытующим взглядом, от которого хотелось забиться куда-нибудь подальше.
— Слушай, может, я и правда Страж? Не зря же дядя в лицо называет кукушонком. Его послушать, так мать нагуляла меня неизвестно от кого еще до встречи с отцом.
— Это невозможно. Стражей всего двенадцать, и каждый знает, кто он и какими силами владеет.
— Тогда кто я, Ринглус? Кем могу быть? Почему на моем теле сами собой появляются руны? Почему я могу проходить на Изнанку и обратно? Почему за мной охотится маг?
— И почему ты можешь играть на чужом чейнадхе, Элисон, — вторил он мне.
— Да что такого особенного в том, чтобы играть на флейте?!
— Это не просто флейта. Но ты права, чейнадх — меньшая из загадок. — Он вздохнул и устало потер ладонями лицо. — Расскажи мне все.
Я послушалась. После того, что мы пережили, не хотелось таиться от друзей.
Ринглус слушал очень внимательно, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Когда я закончила, долго молчал, потом покачал головой и сказал:
— Я не знаю, кто ты или что ты, Элисон. Могу только точно сказать, кем ты не являешься. Ты не человек, не фэйри, не монгрел, не ши и не Страж.
— Об этом я и так догадывалась, — уныло буркнула я, пытаясь справиться с разочарованием. Все-таки была надежда, что директор труппы извлечет ответы на все вопросы, как Фернанд извлекал кролика из шляпы.
— Ладно, пошли обратно, а то остальные будут волноваться.
— Ты ведь не прогонишь меня? — жалобно спросила я.
— Нет, конечно, девочка. Раз уж ты неведомая тварь с неизвестными способностями, тебе самое место в труппе дядюшки Ринглуса. Считай это судьбой. Но должен предупредить: если ты собираешься однажды превратиться в мирового змея и сожрать нас, я хотел бы быть в курсе.
— Нет, — я тихонько засмеялась. — В мои планы это не входит.
Набралась смелости, наклонилась и поцеловала Ринглуса в щеку.
— Спасибо.
За то, что принял и предложил покровительство, когда считал обычным человеком. За то, что не прогнал сейчас. За то, что он — это он.

Бобби 

Бобби не пошел бы так в Брикстон, но уж очень хотелось есть. Давно уже хотелось.
Последний раз он ел три дня назад, когда украл краюху хлеба у булочника. Впился пальцами в еще чуть теплый край, проломив пальцами корочку, вдохнул сладкий хлебный дух и сожрал свою добычу в один присест, урча, как дикий зверек.
После той удачи везение совсем оставило его. Даже надоевшие рондомионские голуби как будто разом покинули город, испугавшись февральских морозов. И Бобби, еще недавно кривившийся при мысли о вонючем голубином мясе, только сглатывал слюну, прохаживаясь вдоль помойки с горстью камней в руках.
Он пробовал «пощипать» прохожего в толпе на площади, но попался и чудом ушел от расправы.
Есть хотелось так, что аж дурно становилось, и на четвертую ночь Бобби решился.
Авось не заметят. Он быстренько. Залезет, возьмет деньги и назад.
А в комнате Зубери было тепло. Даже жарко. Висела одежда запасная, сапоги стояли у стены — хорошие, крепкие. Ох и здоровый же Зубери был!
Бобби вспомнил разговорчивого тамерца и сглотнул противный комок, невесть отчего возникший в горле.
Постель с простынями. Бобби такой сто лет не видел. Не удержался — прилег на минуту. На покрывало, чтобы простыни не запачкать.
Кровать была мягкая. От белья пахло мылом и чистотой, и Бобби, сам не зная почему, заплакал. Потом разделся, сбросив заскорузлую от пота и грязи одежду на пол, скользнул под одеяло, наслаждаясь прикосновением чистой ткани к коже.
И сам не заметил, как заснул, разморенный теплом и почти позабытым чувством безопасности.
— Вставай, спящий красавец, — голос был как ушат ледяной воды на голову. Бобби открыл глаза и чуть не заорал от ужаса. Над кроватью нависал человек. Он сжал пальцы в кожаной перчатке на плече Бобби и слегка тряхнул.
За окном серело утро. Бобби перевел глаза на человека у постели и обмер от страха.
Не трактирщик это. Вон какая одежка дорогая, поди лорд. А может, друг того, горбатого.
Одним рывком проскользнув под мышкой пугающего незнакомца, Бобби метнулся к окну, уже не заботясь об одежде. Живым бы уйти!
Ноги вдруг запутались, точно, пока он спал, кто-то веревку поперек комнаты натянул. Как тогда у Гарри, когда Бобби впотьмах пошел отлить и на подходе к отхожей яме споткнулся об оставленную неведомым шутником растяжку.
— Ну и куда ты собрался в таком виде, дитя природы? — насмешливо спросил мужчина, помогая ему подняться. — Я слышал, что прогулки на холоде омолаживают, но сомневаюсь, что тебе оно надо.
Ноги не слушались. Не желали идти, и все тут.
— Сядь! — мужчина толкнул его на кровать, а сам опустился на стул рядом. — И прикройся.
Бобби с головой завернулся в одеяло и отполз к самому краю кровати. Было даже не страшно — тоскливо. Сколько ни бегай, не убежать. Сейчас этот лорд отволочет его к горбатому, чтобы тот мог превратить Бобби в чудовище…
— Вот интересно, — задумчиво продолжал мужчина. — Трактирщица клялась, что Зубери Неджес из рода Акх жил один и последние полтора месяца даже не появлялся. Тебе ведь знакомо это имя, не так ли?
Бобби поежился. Взгляд у незнакомца был пронзительный.
— Знакомо, — кивнул мужчина. — Как тебя зовут, малец?
— Бо… Бобби, — прошептал Бобби.
— Рассказывай, — велел страшный незнакомец. — Кто ты, что здесь делаешь. И откуда знаешь хозяина комнаты.
Бобби подумал и рассказал. А что скрывать-то?
Мужчина слушал. Иногда спрашивал. Только раз перебил, когда Бобби отвлекся и начал про Гарри рассказывать:
— Я не стражник, мне это неинтересно.
Не стражник — хорошо. Бобби приободрился. И не друг того графа, вон сколько вопросов про дом горбуна задал. Где находится, да сколько комнат, да где покои хозяйские, да как выглядел алтарь.
К концу допроса Бобби так осмелел, что высунул из-под одеяла не только нос, но и всю голову.
— Хорошо, — мужчина встал, прошелся по комнате. Отсчитал семь половиц от окна, поднял доску, выудив на свет тяжелый кошель, подбросил в руке. Бобби отвернулся, чтобы не смотреть на утраченное богатство.
И тут же шарахнулся от неожиданности, когда отправленный меткой рукой кошель приземлился рядом с ним на кровать.
— Тряпки твои… — мужчина пнул их носком сапога и поморщился. — Ладно, в приюте сожгут. Одевайся.
— З-з-зачем? — Кошель был тяжеленным. Бобби в жизни столько денег в руках зараз не держал, хотя из домов, бывало, и более ценные цацки тащил.
Распустить бы завязки да пересчитать монетки, но в присутствии незнакомца боязно.
Еще отберет.
— Поедешь со мной.
— Зачем?
Мужчина ухмыльнулся:
— Съем тебя на ужин.

Элисон 

В один из дней, когда я мыла посуду после ужина, за моей спиной неслышно возникла Паола. Я так перепугалась от ее внезапного появления, что миску из рук выпустила — хорошо, не разбила, она была глиняная, не деревянная.
— Зачем так подкрадываться?
— Прости, — она говорила так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать хоть слово. — Я… хотела посоветоваться.
— О чем? — мой первый испуг прошел, зато вспыхнуло жгучее любопытство.
Мой изначальный интерес к Паоло никуда не делся. Я понять не могла, как в фэйри уживается две настолько разные личности, и до смерти хотела узнать о ней побольше.
Я вот в детстве завидовала Саймону. И мечтала уметь превращаться в мальчика.
— О твоем фэйри…
Краснея и отводя глаза, Паола призналась, что у нее никогда не было мужчины:
— Ты же понимаешь… с моей способностью это непросто.
И Фернанд давно оказывал ей знаки внимания, но она, находясь в женском теле, его избегала. Слишком странным был ее прошлый опыт, да и сам фокусник не внушал доверия. Казался недостаточно мужественным, что ли. Разве можно на такого положиться?
Вот и получалось, что Фернанд таскался с оборотнем по его пьянкам, приводил домой, когда Паоло надирался так, что не в состоянии был даже подняться с лавки, раз за разом виртуозно улаживал неприятности, в которые влипал мальчишка, и вытаскивал его из беды. Причем все это без нотаций, словно между делом и под видом дружеской помощи. Один раз вот не пошел, тогда Паоло и проигрался…
— …Понимаешь, мне всегда казалось, что это естественно. Что в этом нет ничего такого. Что он бы для любого сделал то же самое. И что ему просто тоже нравится развлекаться.
— А это не так?
Она мотнула головой:
— Нет! Он все это не любит. Кабаки, пьянки, игра, драки. Но знаешь… Он ведь отлично драться умеет. По нему не скажешь, да?
Когда Фернанд пошел против воровского барона, у Паолы словно глаза открылись. И вот теперь она не знает, как быть…
— У меня же никогда никого…
Хоть смейся, хоть плачь. Ну вот тоже, нашла советчика! Можно подумать, я хоть что-то понимаю в этих вещах!
Я поморгала, а потом задала единственный вопрос, который пришел в голову:
— А он тебе самой-то нравится?
Фэйри покраснела, воровато оглянулась и кивнула.
— Ну, тогда в чем проблема?
— В тени.
Она чуть отступила в сторону так, что тень легла рядом на снег. Тень как тень, ничего особенного.
Девушка повернулась в профиль, и я чуть ли не подпрыгнула, когда поняла, что эта тень — мужская.
Такое редко, но бывает среди фэйри. Рождается дитя с женским телом и мужской тенью.
— А еще без предназначения, — горько призналась Паола. — Это… все равно что родиться горбуном среди людей.
Я вздрогнула.
— Не надо про горбунов!
Про предназначение мне еще Рэндольф рассказывал, но что это такое, я так и не поняла до конца. Со слов Паолы получалось, что это что-то, с помощью чего фэйри умели смирять свою тень. А у Паолы этого «чего-то» не было.
— Я урод, — горько закончила девушка. — Кому я такая нужна?
— Фернанду? — осторожно предположила я. — Он же знает про тень, правильно? И что он говорит?
— Что ему все равно. Я ему и такая нравлюсь. И Паоло ему нравится… нет, ты ничего не подумай! Не в этом смысле! Он не любитель мальчиков! Просто как приятель. Говорит, что с ним весело.
Я моргала, пытаясь понять, в чем проблема. Он ей нравится. Она ему нравится. Он знает про тень и принимает Паолу такой, какая есть…
— Я боюсь его разочаровать, — дрожащим голосом призналась фэйри.
И тут я ужасно, просто ужасно разозлилась. Наверное, потому что вспомнила Рэндольфа и его упертое желание погибнуть, несмотря ни на что.
— Конечно, ты боишься! Поэтому лучше так и будешь ходить несчастной и сделаешь все, чтобы он тоже был несчастным, лишь бы даже не пытаться. Это ведь так привычно и даже удобно, когда все несчастливы, правильно?!
Паола попятилась. Кажется, даже испугалась — она же меня такой раньше не видела. А я от ее страха еще пуще завелась.
— Но знаешь что?! — я ткнула ее пальцем в грудь. — Если тебе так хочется быть несчастной, не ной и не жалуйся! Так и признайся себе, что сама это выбрала!
На лице фэйри сначала мелькнула обида, а потом оно расцвело улыбкой.
— Спасибо, Элли, — шепнула Паола. И убежала.
А я стояла, все еще кипя от возмущения. И потом, когда домывала посуду, все-таки расколотила со злости миску.

* * *

Мы ехали по Изнанке три дня, останавливаясь в шельтерах. Потом Ринглус решил, что мы точно оторвались от погони, и скомандовал возвращаться в человеческий мир:
— Чем дольше мы находимся здесь, тем больше опасность, — пояснил он на мое «Но почему?».
— Опасность?
— Помнишь легенду о Дикой охоте? Это не просто сказка. В лесах Изнанки водятся самые жуткие твари, что только может представить себе человек. Поэтому фэйри путешествуют редко и всегда большими отрядами, а ночуют только в шельтерах.
Я ойкнула, вспоминая свои одиночные мытарства. По всему получалось, что мне крупно повезло.
Дорога на юг проходила через Иль-де-Шьян, поэтому была закрыта. К тому же Ринглус вообще опасался оставаться в Анварии. После недолгих раздумий было принято решение вернуться в Дал Риаду, благо зимы оставалось от силы месяц.
— Нам теперь нельзя будет в Анварии показаться? — пряча глаза, спросила Паола.
— Нет. Я попробую поднять старые связи среди рондомионских монгрелов. По законам воровского мира Гильом неправ, мы отыграли свободу Паоло.
— Кстати, — хихикнула Фэй. — Паоло теперь принадлежит Фернанду. Фернанд, это твой шанс! Подсказать, каким должен быть первый приказ?
Чревовещатель коснулся губами смуглой руки фэйри:
— Я думаю, мы обойдемся без твоих советов, Фэй.
— Признайся, ты ведь жульничал!
Мефисто Великолепный усмехнулся и промолчал.

Глава 17. Снова вместе

Элисон 

— Ну, долго еще? — я нетерпеливо поерзала.
— Не дергайся, а то рисунок ляжет криво, — нравоучительным тоном отозвался Фернанд.
Я хихикнула:
— Щекотно!
Мягкое стило холодило кожу. По груди и шее уже вилось переплетение диковинных цветов и райских птиц, а сейчас Мефисто Великолепный заканчивал рисунок на щеке, настаивая, чтобы я держала голову запрокинутой. Я пыталась скосить глаза, чтобы рассмотреть результат, но безуспешно.
— Такая красота получается! Просто сказка! — восхищенные комментарии Фэй заставляли ерзать еще сильнее.
— Ну вот, готово! — объявил чревовещатель. — Держи зеркало!
Я вцепилась в бронзовую ручку. А-а-а-а! Из полированной глубины на меня смотрела нимфа! Сирена! Крупные серьги пляшут в ушах, пестрая шаль на плечах, волосы развеваются свободной гривой, фривольный лиф с декольте, что больше пристал девице из веселого квартала. И причудливое кружево рисунка по телу. То ли бродяжка-джипси, то ли чудачка-фэйри.
— Сойдет недели через две. Позже, если не тереть мочалкой, — сказал польщенный моими вздохами и ахами Фернанд.
— Ах, как здорово! Хочу танцевать!
— Танцуй, — сказала Фэй и взяла смычок.
— Погоди, пойдем на улицу!
Мы высыпали из палатки. Фэй приложила скрипку к плечу, и полилось тягучее начало чардаша. Я щелкнула каблуками и медленно пошла по кругу. Мелодия тянулась лениво, кокетничала, дразнила, обещая настоящий танец, и я двигалась за ней, поверив обещаниям.
На втором кругу на импровизированную сцену не вышел, а вытек Паоло. В мужском костюме и мужском теле, томный и знойный, как июльский вечер. Он так двигался, что в другой раз я бы постеснялась даже рядом стоять, но сейчас это была не я, а какая-то джипси в ворохе цветастых юбок. Ни единой мысли в голове, ничего, кроме музыки.
Мы вышагивали, медленно сходясь по спирали, под то лиричные, то легкомысленные скрипичные переливы, чтобы замереть друг напротив друга.
Фэй на секунду опустила смычок, усмехнулась и, резко вскинув, завела безумный, стремительный танец. Мелодия кружилась волчком, отплясывала, взлетала ввысь, тонко вскрикивая, и припадала к земле, чтобы снова закружиться, и мы кружились вместе с ней. Руки Паоло подкидывали, раскручивали и ловили меня. Летели по ветру юбки и рукава, стучали друг о друга деревянные каблуки, хлопали ладони…
— Gracias, — выкрикнул Фернанд, когда отзвучала последняя нота, и мы замерли в объятиях. — Excepcional!
— Спасибо, — пропыхтела я своему партнеру, пытаясь отдышаться. Несмотря на мороз, мы были мокрые, разгоряченные, и от нас валил пар. — Ты танцуешь лучше всех!
— О, кошечка, ты даже не представляешь, насколько я хорош во всех прочих отношениях, — промурлыкал темноглазый нахал, целуя меня в мочку уха.
— Именно что представляю! — я рассмеялась, выныривая из его уж слишком настойчивых объятий. Паоло просто не может не приставать к любой мало-мальски симпатичной девице.
— Здравствуй, Элисон.
Этот голос мгновенно заставил вздрогнуть и окаменеть. Не до конца доверяя своим ушам, я повернулась.
— Здравствуй, — шепнула, глядя на Рэндольфа. Моего Рэндольфа.
Паоло мгновенно почувствовал перемену в моем настроении и напрягся:
— Это еще что за чучело к нам занесло? Ты кто такой?
Остальные члены труппы тоже посуровели. Гистрионы не любили незваных гостей.
— Найти тебя было непросто, — продолжал фэйри, словно не замечая арбалета, самим собой появившегося в руках Фернанда, и стилет, что Фэй вытащила из сапога.
— Паоло, ребята! Не надо! Это ко мне, — я вырвалась из рук Паоло и встала, закрывая Рэндольфа. Не хватало еще, чтобы они поубивали друг друга!
— Этот тип докучает тебе, девочка? — у Тильды удивительный талант подкрадываться незаметно. И настоящий нюх на стычки.
— Рад, что с тобой все в порядке, — Рэндольф все так же делал вид, что кроме меня здесь никого нет.
— Это… это мой фэйри, — объявила я своим друзьям. — Мой Рэндольф. И нам надо поговорить. Наедине!
Они не тронулись с места.
— Пожалуйста, — добавила я. — Или нам уйти?
Гистрионы неохотно начали расходиться. Паоло обернулся и скорчил зверскую рожу.
— Если ты Элисон хоть пальцем тронешь, я тебя в гэльское рагу покрошу и сварю, — пообещал он, сверкая черными глазами.
— Иди уже, — простонала я. Слушать, как оборотень угрожает Рэндольфу, было смешно. И стыдно за Паоло.
Мои друзья наконец ушли, и я повернулась к Рэндольфу.
Он выглядел неважно. Отощал, щеки ввалились, под глазами залегли черные тени. И все же это был мой Рэндольф.
— Как я рада, что ты жив! — я бросилась ему на шею. Он обнял меня, механически, словно по принуждению.
— Рэндольф, что случилось? — новый взгляд на его бесстрастное лицо заставил занервничать.
Фэйри сжал губы в тонкую нить:
— Помнишь, ты как-то спросила, можно ли меня разозлить, и я сказал, что это почти невозможно?
— Помню.
— Я никогда в жизни не был так зол, — очень ровным голосом сообщил Рэндольф.
— Ой… — я уронила руки. — Почему? Из-за Паоло? Мы просто друзья, это ничего не значит…
— Ты сбежала, — он упорно смотрел в точку над моим левым плечом. — Я больше месяца не знал, где ты и что с тобой. И если бы ты иногда не играла на чейнадхе, не знал бы, что ты вообще жива. Только это давало мне силы продолжать поиски.
— Ах вот как! — теперь я тоже разозлилась и от злости сразу перестала чувствовать себя виноватой. — Познакомься с тем, что я ощутила, когда ты сказал, что собираешься пафосно погибнуть в мою честь. Нравится, да?
Он вздрогнул:
— Но я тебя люблю…
— А я так, играюсь? Ты это хотел сказать, да?! — я сама не была до конца уверена в своих чувствах: влюбленность, увлеченность или что-то глубже, настоящее. Но накрутила себя так, что сейчас ощущала подлинный праведный гнев. — Или я тебе ничего не должна, или у меня тоже есть право требовать, раз мы вместе! Иначе это… это эгоизм. Вот! И я для тебя — не живая Элисон, а так… Алтарь, на котором ты собрался самоубиться.
— И что я должен сделать? Чтобы доказать свою любовь? — Думала, он вспылит, но Рэндольф странным образом успокоился. И наконец посмотрел мне в лицо.
У него был такой усталый, замученный взгляд, что мне немедленно стало его жалко.
— Поклянись, что выживешь, — потребовала я, шалея от собственной наглости.
— Ты требуешь заведомо ложную клятву.
— Вот! Опять ты делаешь это! Как ты не понимаешь, что уже похоронил себя. Заранее. Если будет путь к спасению, ты его не увидишь. И не сможешь воспользоваться. — Я подошла к нему вплотную и выговорила четко, по слогам: — Представь, что я договорилась с судьбой. Потому что я — особенная и умею так. У тебя будет шанс. Но если ты твердо решил умереть, никакой шанс не поможет.
Рэндольф усмехнулся:
— Договориться с судьбой невозможно. Она всегда обманет.
— Тогда проваливай! Ищи себе другой смысл жизни. В мире полно дев, которые будут счастливы, если ты умрешь в их честь. Я еще соглашусь, если ты хочешь жить в мою честь, но умирать — не смей.
— Ты изменилась, Элисон, — его голос прозвучал нежно. Мне отчаянно захотелось не спорить, а целоваться. — Когда ты стала такой мудрой?
— Знал бы ты, сколько я об этом думала. Все мозги продумала. Вот чувствую, что-то неправильно, а понять, что именно, не могу.
— Хорошо, ты права, — неожиданно сдался фэйри. А я уже не надеялась его уговорить.
Он встал передо мной на одно колено, словно я должна была посвятить его в рыцари, взял в каждую руку по клинку и скрестил их на груди:
— Я, Рэндольф леан Фианнамайл, из клана Танцующих-с-Ветром, Мастер меча…
Мне захотелось извиниться. Только что я была такая суровая, такая сильная, а стоило настоять на своем, как почувствовала себя виноватой.
— …да будет тому залогом моя сила, а свидетелем меч и ветер, — он поглядел на меня. — Все как ты хотела, Элисон.
— Ты вправду выживешь?
— Я сделаю все, что будет в моих силах.
И тогда он наконец встал и обнял меня. С тихим стоном ткнулся лбом мне в плечо:
— Никогда больше не делай так. Пожалуйста.
— Никогда больше не смей умирать раньше смерти, — я не выдержала и все-таки заплакала. Рэндольф превращает меня в ужасную плаксу.
А потом как-то само собой получилось, что наши губы встретились. От первого же поцелуя перехватило дыхание, показалось, что кровь разом превратилась в смесь жидкого огня и похоти. Мы стояли, тиская друг друга в объятиях, и я умирала от желания.
— Хм-м-м… извините, что прерываю, — голосок Фэй выражал что угодно — ехидство, зависть, одобрение, но только не намерение действительно извиниться. — Может, вы продолжите в палатке? А то нам очень неудобно делать вид, что мы вас не видим.

* * *

Мы любили друг друга. Потом я долго, взахлеб, говорила, пытаясь рассказать ему все-все, что вместил этот месяц. И про своих новых друзей. От переносной печки тек жар по палатке. Я прикасалась к Рэндольфу, не веря до конца, что вот он, здесь и живой. Как-то уже смирилась с тем, что мы больше не увидимся.
Потом слова кончились, и мы снова любили друг друга, и я вскрикивала, не в силах сдержаться, а потом краснела, вспоминая, что тонкая ткань палатки не держит криков.
— Расскажи, что было с тобой за этот месяц, — попросила я фэйри.
Он помолчал:
— Я искал тебя. Я волновался.
— Прости.
— Уже простил.
— А где ты был?
— Возвращался в Рондомион. Был в Сэнтшиме. Искал тебя везде. Расспрашивал людей и фэйри. В Братсмуте узнал, что ты путешествуешь с труппой. Дальше было просто.
Я ойкнула и почувствовала себя страшно виноватой.
— А люди не замечали тебя… ну, что ты… из-за глаз?
— Иногда.
Мне показалось, он не хочет об этом говорить.
— Ты сказал, что чувствовал, когда я играла на флейте. Это правда?
— Да, — улыбка осветила его лицо. — Даже слышал иногда. Это было прекрасно.
Я достала чехол с инструментом. В палатке стояли густые сумерки, но мне и не нужен был свет. Пальцы собрали ее на ощупь, по памяти.
Дерево трепетало в руках, по нему бежали золотистые искры. Не помню, чтобы раньше флейта так вела себя. Даже боязно было играть — казалось, стоит выдохнуть, и звуком снесет половину лагеря.
— Сыграй! — голос Рэндольфа показался мне почти умоляющим. — Не бойся, мы тихо.
Я прижалась к ней губами, в воздух полилось что-то бесконечно печальное и нежное. И снова пришли образы. Дорога, трактиры, вереницы лиц, рож и харь. Звон клинков, сражения, кровь на песке, снова зимний тракт. Тревога, отчаяние, надежда…
Руки фэйри обняли меня сзади, он коснулся губами шеи. Я откинулась, устраиваясь в его объятиях. Печаль покидала музыку, а нежность оставалась, и все вокруг тонуло в ней. Я вдруг со стороны увидела свой танец с Паоло. Только вместо меня танцевала ослепительная рыжеволосая богиня, лишь смутно похожая на заурядное отражение, что я ежедневно видела в зеркале.
Я оторвалась от флейты, догадываясь, что будет дальше.
— Рэндольф, это ты делаешь? Это твоя музыка?
— Чейнадх — это я, Элисон. В нем часть моей души.
— Ох… — я изумленно замолчала, не зная, как реагировать на такое признание. Прижалась к флейте щекой. — Значит, мне не мерещилось, что все это время ты был рядом! А ты можешь сыграть?
— Лучше не надо.
Я не стала настаивать, все еще огорошенная полученным признанием.
— Как же так получилось? Ты специально это сделал?
— Можно сказать и так, — его голос был задумчив. — Это случилось давно, когда я только начинал служить князю Церы. Я был горд, впечатлителен и несдержан на язык. Князь потратил много сил, чтобы научить меня молчанию, бесстрастности и покорности. Тогда все несказанные слова обрели свое убежище здесь, — его пальцы легли на флейту поверх моих. — Я редко играю. Слишком много сожалений рождается каждый раз, когда беру чейнадх в руки.
Я возмущенно зашипела. Рэндольф всегда отзывался о своем князе без особой приязни, но с неизменным уважением, и мне казалось, что тот неплохой правитель. Нынешняя откровенность фэйри вызывала жгучее негодование.
— Как ты мог служить ему после такого?
— Он мой князь. Я дал клятву.
— Почему ты вообще оказался в услужении у князя Церы? И разве нельзя было вернуться домой?
Рэндольф вздохнул:
— Мне было немногим более двенадцати лет, когда случился выброс инферно. Мы с Террансом оказались в эпицентре. Он лишился тела. Я… меня закинуло в Церу. В Церу двумястами годами ранее. Я был ничего толком не умевшим самонадеянным мальчишкой с амбициями будущего главы клана. И в одночасье стал никем. Даже не изгнанником. Просто никем, для которого нигде не существовало места. Князь Церы принял меня, хотя мог бы зарезать, и никто не сказал бы в его адрес дурного слова. Но он увидел в куске сырого железа заготовку для будущего клинка и отдал приблудыша на воспитание мастеру Мечей, чтобы тот продолжил образование, которое я начал получать на родине. Так я стал клинком правителя Церы. Мой долг перед ним давал князю право делать то, что он делал.
— А что он делал?
— Тебе не нужно знать подробностей.
— Ты даже не представляешь, как ужасно это звучит, — прошептала я, прижимаясь к фэйри. — Я уже его ненавижу.
— Зря. Князь жесток и безжалостен, но справедлив. Его уроки сделали меня таким, какой я есть. И он никогда не заставлял меня идти против моей чести.
Да уж, хороша характеристика. Я подумала, что знаю, почему шрамы на спине Рэндольфа больше походили на отметины от кнута, чем от меча или шпаги.
— Прости, что играла без спросу. Я не знала. Мне никто не объяснил.
Он оставил цепочку поцелуев на моей шее, подобрался к уху и прошептал:
— Ты даже не представляешь, насколько мне приятно, когда ты это делаешь.

Глава 18. Цена беспечности

Элисон 

— Проще тогда вернуться в Сэнтшим. Там тебя хотя бы защищает положение семьи.
— Ну уж нет! В Гринберри Манор я не вернусь!
Мы спорили второй день. В жизни не встречала никого упертее Рэндольфа! Он не повышал голос, не злился, просто в ответ на все мои выкрики повторял свои аргументы. Очень занудно и очень спокойно. Раз за разом.
— Артисты на виду, это их работа. Если я нашел тебя, то Блудсворд, у которого гораздо больше возможностей, тем более сделает это.
Вечером того же дня, когда фэйри появился в нашем лагере, он завел разговор об отъезде в Церу. Поначалу я подняла его на смех. Потом возмутилась. Потом испугалась, что мне придется оставить гистрионов. Потом поняла, что он прав. Мы были слишком приметными, а у Блудсворда слишком много возможностей для поисков. Чудо еще, что Рэндольф нашел меня раньше.
— Мы справимся с ним, — сказала я с интонациями балованного ребенка. — Ты не видел, как Тильда кидает ножи.
— Ты говорила, что не хочешь, чтобы кто-то умирал за тебя.
Я открыла рот и не нашла слов, чтобы возразить. Фэйри был прав. Во всем. Я — шкатулка Пандоры, а платить ворохом неприятностей за все добро, что сделали мне гистрионы, будет подло.
Последний женский аргумент — слезы. Проверено, на Рэндольфа не действует. Он расстраивается вместе со мной, но решения не меняет.
— Я не хочу уезжать. Не хочу в Церу, — жалобно прохлюпала я в носовой платок, который он мне дал. — Они моя семья! Что мне теперь, всю жизнь от горбатой гадины прятаться?
Фэйри вздохнул:
— Это зависит от тебя.
— Что значит «зависит от меня»?
— Пока ты боишься и бежишь от себя, будешь бегать и от него.
— А понятнее нельзя?
— Нет.
Я витиевато выругалась выражением, подслушанным у Паоло. Рэндольф не стал читать нотаций или говорить, что леди не подобает так выражаться.
— Можно еще хотя бы несколько дней, — умоляюще протянула я, глядя на него глазами побитой собаки. — Чтобы нормально попрощаться. Пожалуйста!
Он снова вздохнул:
— Хорошо. Но это небезопасно.

* * *

Судьба была безжалостнее Рэндольфа. Она не пожелала дать мне эти несколько дней. Ранним утром, выбравшись из палатки, чтобы приготовить завтрак на всех, я столкнулась с двумя незнакомцами самого жуликоватого вида. Один был обряжен в сильно ношенный бархатный камзол, из-под которого выглядывали простецкие домотканые штаны. Куртка второго была новее, но куда скромнее, однако, панталоны тон в тон повторяли расцветку видавшего виды бархатного сокровища на первом. Мне сразу представилось, как они раздевают покойника и разыгрывают в кости его одежду.
— Оба-на, — выдал первый, уставившись на меня. — Тебя-то, цыпа, мы и ищем.
Я не стала изображать Тильду, все равно воительница из меня никудышная. Просто завизжала.
На визг из палатки вылез Рэндольф — голый, но с мечами. Позевывая, заколол одного оборванца, наскоро допросил другого и тоже прирезал. Я даже сказать ничего не успела.
Тут на шум подтянулись остальные фэйри. Ринглус, оглядев учиненный фэйри бардак, воздел руки к небу в позе немого негодования, а потом накинулся на воина — мол, зачем устроил резню прямо посреди лагеря? Нет бы отойти к ближайшему лесочку! Некоторые слишком самоуверенные молокососы без опыта жизни в людском обществе могли бы и спрашивать совета у старших товарищей, прежде чем тыкать клинками направо и налево. Только о себе и думает, а нам теперь убирать трупы и сочинять, что сказать коронеру, если тот заявится.
— И прикройся уже! Может, мы и нищие артисты, но у нас не принято выходить к завтраку голышом, — завершил директор свою тираду.
Рэндольф, который стоически выслушал весь ворох упреков исключительно из уважения к Ринглусу, пожал плечами и полез одеваться.
Вопрос с трупами решили просто — я спрятала их на Изнанке. Пусть теперь ищут хоть до сошествия богов. Запятнанный кровью снег мы перекопали и утоптали заново. Я удивилась, что смерть этих двух негодяев не всколыхнула в моей душе никаких чувств. То ли черствею и становлюсь циничнее, то ли прагматичный подход друзей был заразным. Нет людей — нет проблем.
— Нам с Элисон надо уходить, — сказал Рэндольф после завтрака, и ни у кого не возникло желания спорить.
После часа объятий, заверений во взаимной любви и дружбе и даже слез — преимущественно с моей стороны, хотя Фэй и Паола тоже всплакнули, — мы расстались.
— Если однажды в твоей жизни что-то переменится, девочка, — сказал Ринглус на прощание, подозрительно часто моргая, — найди нас. Помни, для тебя всегда отыщется место в труппе дядюшки Ринглуса. Можешь даже взять с собой этого молодого человека, если пообещаешь заняться его воспитанием, — тут он неодобрительно покосился на Рэндольфа.
— Время, — напомнил фэйри, неумолимый и бесстрастный, как сама судьба.
Я обняла Ринглуса, последний раз окинула их всех взглядом и постаралась запомнить. Такими, какие есть. Навсегда, что бы ни случилось.
А потом мы с Рэндольфом снова отправились на юг.

Юнона 

Отто умирал долго.
Юнона смотрела, как он корчится, как ползет к двери — ноги уже отказали, и паралич медленно подбирался к сердцу. Поначалу он взывал к ней, умолял позвать лекаря. Потом перестал.
Она не двигалась. Ждала, наблюдая, как его выворачивает, как он пытается позвать на помощь слуг слабым голосом. Если те и слышали какие-то стоны из комнаты пленницы, предпочли сделать вид, что ничего не происходит. Так же, как делали это весь месяц.
Ждала в надежде, что вот-вот придет чувство успокоения, что полный ненависти ледяной ком в груди растает.
Но покоя не было, как не было и торжества.
Только брезгливая жалость и усталость.
Когда Отто закрыл глаза и в комнате больше не слышалось его хриплого дыхания, она отворила окно, чтобы хоть немного выпустить тяжелый и кислый запах пота и рвоты.
Смерть от дегтярки грязна и мучительна. Лекарю следовало лучше следить за своими пузырьками с настойками. А Отто — не пить и не есть в покоях пленницы.
Впрочем, у Отто были все основания ей доверять. Это был не первый и даже не пятый совместный ужин.
Юнона вздохнула. Она не любила и даже ненавидела этого мужчину. Но сейчас смерть стерла с лица Отто печать одержимости. Он казался юным и каким-то обиженным, и ей было его жаль.
Смерть отдает все долги. А месть — опустошает.
Она взяла мертвеца за руку, медленно расстегнула браслет с литыми золотыми бусинами.
То, что случилось, уже в прошлом. Но ветви из этого прошлого тянутся в будущее. Юнона не зря терпела и ждала, больше месяца играя со своим тюремщиком в покорную дурочку.
Надо созвать Братство! Это касается всех Стражей.

Элвин 

Информация, которую удалось собрать, оказалась прелюбопытнейшей. Род Блудсвордов давно лишился почти всех своих капиталов и владений и пребывал в безвестности, пока двадцать лет назад сэр Хьюго Блудсворд не объявился с кучей денег и наследником, о существовании которого раньше никто ничего не слышал. Внезапное богатство он объяснил деловой хваткой отпрыска, который весьма удачно вложился в торговые предприятия.
Странно, но свет проглотил эту шитую белыми нитками байку не жуя. Родовитость и щедрость графа как-то избавляла от желания задавать лишние вопросы.
Ха, если бы мне потребовалось вписаться в высший свет на законных правах, я бы действовал схожим образом. Аристократия любой страны — та еще кучка снобов. Чтобы стать в этой среде своим, недостаточно обладать деньгами, приятной внешностью или умением держаться. Только раскидистое фамильное древо откроет тебе двери лучших домов. И неважно, если славные предки через одного были извращенцами и пьяницами. Главное, что пращуры «лучших людей страны» имели счастье выпивать и развратничать вместе с ними.
Жилище подозрительного графа нисколько не разочаровало. Верней будет сказать, что действительность превзошла все ожидания. Я с интересом изучил алтарь, скрижали, оборудование и маткомпоненты. Несмотря на гораздо меньший масштаб, все это до боли походило на подвалы Ордена.
Двадцать лет назад лорду-командору удалось скрыться. И почти сразу после разрушения резиденции Ордена в Рондомионе появился очень богатый и родовитый Оливер Блудсворд. Совпадение? Не думаю.
Дверь открылась неожиданно. Как раз в тот момент, когда я разглядывал колбу перегонного куба, до половины заполненную опалесцирующей бледно-розовой жидкостью, и гадал, что это может быть такое.
Я обернулся, вскидывая щит, и тут же расслабился. В дверях стояла женщина. Та самая жалостливая хромоножка, что выпустила мальца.
Очень удачно. Как раз собирался с ней побеседовать.
Она заметила меня, вздрогнула и замерла.
— Входи. Не стоит стоять в дверях, — предложил я, пожалуй, излишне доброжелательно. — Не рассчитывал, что ты вернешься ближайшие пару часов, но извиняться за вторжение не стану. Твое имя Кьяра, правильно? Поговорим?
— О чем? — хрипло спросила она, делая шаг навстречу.
— Дверь, кстати, лучше прикрыть. Да, вот так. О чем? Ну, например, о графе и любопытных ритуалах, которые он тут устраивает. И о маленькой комнатке в подвале этого дома.
— Вы из Храма? — она сделала еще шаг и замерла. Темные глаза уставились на меня с тревогой.
Правильное предположение и правильный вопрос. Если я из дознавателей Храма, ей не будет пощады, и неважно, что она всего лишь служанка.
— Нет. В некотором роде я представитель княгини. Ее беспокоит кипучая деятельность графа, направленная на ее братца. А я просто интересуюсь магами Хаоса. Можно сказать, я их коллекционирую. И попутно помогаю княгине навести в городе порядок. Могу обещать, что лично тебя правосудие фэйри не затронет. Разумеется, если расскажешь все, что знаешь.
Я почти не сомневался в ответе служанки. Сколько бы ни платил ей граф, жизнь дороже. Да и рассказ мальчика говорил в ее пользу.
На смуглом лице мелькнуло непонятное выражение.
— Брата княгини… Стормур фрой Трудгельмир, регент Хансинора?
— А ты, я смотрю, неплохо разбираешься в иерархии фэйри, — я прищурился, взглянул на нее внимательнее. — Монгрел? Нет, должно быть, квартеронка… М-м-м-м… воровские гильдии?
— Октаронка, — еще шаг. — Мой прадед — фэйри. Значит, вы пришли защитить жизнь регента?
Я кивнул. Тонкости моих отношений со Стормуром — не ее дело.
— Если добровольно расскажешь все, что знаешь, я сумею устроить, чтобы у княгини не было к тебе претензий. Сделаем вид, что ты просто выполняла приказ. Тем более что так оно и было.
Глаза женщины сверкнули ослепительной яростью. Она подняла руку, что-то кольнуло меня у шеи — мгновенная легкая боль, как от укуса комара. Я дернулся прихлопнуть наглое насекомое, и мир покачнулся…
— Ты даже не представляешь, насколько ты ошибаешься! — прошипел полный ненависти голос сквозь застилающий глаза туман.
Последняя мысль была на удивление дурацкой: «Какие комары в феврале?»

Глава 19. Волонтер Рока

Элвин 

В чувство меня привела резкая боль в левой руке. Я стиснул зубы, сдерживая стон, и попробовал открыть глаза. Не получилось. Я почти не чувствовал собственного тела, за исключением давно отрубленной руки, которая болела так, словно снова отросла и сейчас ее кто-то медленно поджаривал на огне.
Но эта боль была благословением — она будила, не давала потеряться в беспамятстве. Я напрягся и снова попытался приподнять веки. Проклятье, это было все равно что толкать четырехсотфунтовый камень. Простейшее действие удалось только с третьей попытки.
Первым, что я увидел, было лицо хромоногой служанки. Гримаса ненависти уже сползла с него. Сейчас она рассматривала меня, чуть наклонив голову набок. Потом протянула руку к моей шее и извлекла тонкую черную иглу.
— Опять не рассчитала дозу, — равнодушно сообщила она. — Ты должен быть без сознания. Но паралич — тоже хорошо.
Я скорее догадался, чем почувствовал, как женщина взяла меня за руку. В поле зрения мелькнула веревка. Она что же, связывает меня?
Ощущений по-прежнему не было. Никаких. Хромоножка могла бы не трудиться со связыванием, я и так не мог пошевелить даже пальцем.
Где я свалял дурака? Ошибся, неверно оценил ситуацию…
Где?
Мальчишка не соврал — ему бы не хватило ума и фантазии. Кьяра оказалась ровно такой, как я себе и представил по его рассказу. Но какого гриска служанка, рискнувшая жизнью, а может, и чем-то большим, ради спасения незнакомого мальца, теперь так отчаянно защищает своего ублюдочного хозяина?
— Полежи, пока не вернется граф. Он решит, что с тобой делать.
Я попробовал ответить ей и понял, что не могу сказать ни слова. Браво, ай да женщина! Братья и правители фэйри сотни лет искали способ меня заткнуть, но только у нее это получилось так просто и с первого раза.
Ответом на эти саркастичные мысли стала почти невыносимая волна боли, поднявшаяся от левой руки вверх по телу. Это было похоже на пытку. Если бы я в тот момент мог кричать, я бы закричал.
Когда боль растаяла, я понял, что ощущения отчасти вернулись. Холод камня, тепло от камина, колючий ворс ковра под щекой. Чуть ныл локоть и затылок — падая, я неслабо приложился о пол. Я чуть шевельнул губами и почувствовал, как они дрогнули.
Уже хорошо. Умей я управлять магией через голос, мы бы сейчас совсем по-другому поговорили с искалеченной красоткой.
Ничего, еще поговорим.
Составлявшая единое целое с протезом лоза чуть пульсировала, продолжая порождать болевые судороги. Я встречал их с радостью мазохиста, отмечая, как после каждого приступа возвращается способность управлять своим телом.
Некоторую сложность создавало присутствие служанки. Кьяра не ушла. Скосив глаза, я наблюдал, как она сидит у камина, откинувшись на спинку кресла. Темные глаза следили за языками пламени. Очень мило с ее стороны было отвернуться.
Связала она меня, к слову, довольно небрежно. Совсем не так, как полагается связывать магов. То ли слишком рассчитывала на яд, то ли просто не догадывалась о моих талантах. Вернувшаяся чувствительность отзывалась бегающими по кончикам пальцев болезненными мурашками. Я попытался шевельнуть пальцами. Выполнил простейшее плетение и понял, что смогу освободиться, если захочу того.
Что же, если так — поиграем?
— Это было очень глупо, — голос еще с трудом слушался, горло смогло выдать только хриплый шепот. — Ты же не думаешь, что я отправился сюда в одиночку, не предупредив никого?
Юмор ситуации заключался в том, что так я и сделал. Но ей совершенно необязательно было знать об этом, не так ли?
Кьяра вздрогнула, перевела взгляд на меня. Очевидно, мне в моем нынешнем состоянии никак не полагалось говорить, потому что на лице ее отобразился секундный испуг, который почти сразу сменила уже знакомая бесстрастная маска.
— Появление здесь отряда фэйри — вопрос пары часов, — вкрадчиво продолжал я. — У тебя еще есть время передумать, дать мне антидот и развязать. Я сделаю вид, что этого маленького инцидента не было, а ты расскажешь все, что знаешь о делишках графа.
Тонкие пальцы напряглись, искалеченная рука вцепилась в подлокотник кресла, по некогда красивому лицу пробежала гримаса.
Не то. Мимо.
— Дело даже не в угрозе жизни регента фэйри, — продолжал я, пытаясь нащупать то, что двигало ею во всех решениях. — Мне, например, очень интересно, каким образом Блудсворд делал из людей подконтрольных монстров. Кроме того, просто обидно за этих бедолаг. Согласись, как-то несправедливо, когда тебя, не спросив твоего согласия, превращают в страшилище.
Кьяра вздрогнула и отвела взгляд. Опять не то. Она стыдилась своего соучастия, но явно не настолько, чтобы сдать Блудсворда.
Я мог бы убить ее. Убить всегда проще, чем убедить. Но она выпустила мальчишку. И она могла рассказать много, очень много интересного о своем опасном хозяине.
Два вопроса — «зачем?» и «как?». Ради ответа на них я и отправился в особняк в одиночестве. И если второй носил чисто теоретический характер, то первый интересовал меня не на шутку.
— Скажи, тебе их не жаль?
— Кого? — она наконец ответила, и я мысленно поздравил себя, что все же сумел вовлечь служанку в диалог.
— Людей, которых ты и твой хозяин отправили на смерть?
Кьяра сузила глаза.
— Нет, — процедила она. — Это были наемные убийцы и разбойники.
— Ловко. С этаким привкусом высшей справедливости, я бы сказал. Готов поспорить, что как раз ты занималась подбором кандидатов.
— Как ты узнал?
— Не думаю, что твоему хозяину есть дело до моральной чистоты будущего мяса. А вот тебе явно претит убивать невиновных.
Лицо женщины исказила гримаса ярости:
— Не думай, что знаешь обо мне хоть что-то, регентский холуй!
Я оставил оскорбление без внимания.
— Интересно, чем же платит Блудсворд тебе за помощь?
— Заткнись! — произнесла она с угрозой и показала мне руку с зажатой иглой — точной копией предыдущей. — Просто молчи.
Ладно. Дипломата из меня не вышло, значит, время заканчивать игры в ловца человеков. Не знаю, откуда взялась эта внезапная устойчивость к ядам, но проверять, справится ли она со второй порцией, я не собирался.
Я шевельнул пальцем, и веревка скользнула вниз, словно разрезанная невидимым лезвием. Попытка подняться отозвалась головокружением, судорогой и болью. Стиснув зубы, я встал на колени и вцепился в край стола, чтобы не рухнуть. От яда движения все еще были неуверенными, меня мотало не на шутку, руки тряслись, и в ушах шумело.
Кьяра вскочила. Брошенная игла зависла в воздухе, не долетев до меня всего фут. Я криво ухмыльнулся, тяжело оперся на стол и встал. Вынул иглу из невидимого щита, стараясь не касаться смазанного ядом кончика.
— Ну и гадость. Что это? Аконит?
Она не ответила, но попятилась, не отводя от меня взгляда. Искалеченная рука нырнула к поясу. Метательный нож замер в воздухе на том же месте, где только что была игла.
— Неправильный ответ, — я взялся за рукоять, одобрительно покивал, отдавая должное балансировке и качеству стали, и бросил на стол рядом с иглой. — Давай лучше признаем, что первая попытка вышла откровенно неудачной, и попробуем еще раз.
Кьяра отступила еще на шаг и наткнулась на стену. Взгляд служанки отчаянно перебегал с предмета на предмет, смуглое лицо побледнело и стало серым.
— Знаешь, я никогда не пытал женщин. Я в принципе не очень люблю пытать. Но делаю это неплохо.
— Чего ты хочешь? — ее голос дрожал.
— Все того же. Информация о твоем хозяине в обмен на мое покровительство. Улыбаешься? Зря. Я не «регентский холуй», как ты изящно изволила выразиться. И мое слово немало значит среди фэйри.
Не знаю, почему мне так важно было убедить ее сотрудничать добровольно. Должно быть, сыграло свою роль то, что она была женщиной. Мне всего трижды приходилось убивать женщин, и всякий раз я чувствовал себя потом на редкость паскудно.
— Это бесполезно, маг, — с тихим отчаянием сказала она. — Даже если ты не обычный слуга фэйри, тебе не хватит власти, чтобы заставить Стормура отпустить меня. И ты сам не захочешь покрывать меня, когда узнаешь правду.
Все интересней и интересней. Что она успела не поделить с братцем-бурей?
— Это позволь уже мне решить. Ну, что скажешь?
Она нерешительно кивнула, и я мысленно уже поздравлял себя с победой, когда за спиной раздался скрип двери.
Проклятье! У Оливера Блудсворда, чтоб он сдох, безупречное чувство времени.
Я крутанулся на месте, выбрасывая перед собой невидимое гибкое лассо. Ослепительно полыхнул щит. Заклятье напоролось на преграду и растаяло.
Горбун стоял в дверях и улыбался — широко и недобро.
— О, я смотрю, у меня гости, — звучный баритон заполнил комнату. — Кьяра, дорогая, что же ты не предложила лорду Элвину сесть? Мы же не хотим, чтобы обо мне пошла слава нерадушного хозяина.
Ответный удар был так силен, что я чуть не вывернул запястье, удерживая щит. За первым последовал второй, третий.
Проклятье, он был не просто силен! Он был так силен, что я не поручился бы за свою победу над ним даже в лучшие свои годы.
Не дар обычного человеческого мага, но власть Одержимого Хаосом. Я ощущал привкус темного безумия в силе, которую он швырял столь небрежно.
Время перестало существовать. Секунды, минуты — все спрессовалось в бесконечное «сейчас» на пределе усилий. Две руки против одной — плохой расклад, я мог или держать защиту, или бить, а Блудсворд не давал и мгновения передышки для контратаки. Воздух между нами светился лиловым и алым, вспыхивали и сгорали заклятья, летели по воздуху скрижали, книги, реторты. С хрустальным звоном разлетелся перегонный куб на столе — мелкая стеклянная крошка пронеслась перед глазами, жидкость выплеснулась на стол, разъедая полированное дерево…
Ненависть к собственной слабости и ярость давали силы удерживать защиту. В ушах слышался только тяжелый частый пульс. Привкус крови во рту, темные пятна перед глазами и неподъемная тяжесть сотрясаемого ударами щита.
Очередной удар заставил меня покачнуться. Чтобы не упасть, я вцепился в край стола. Рука наткнулась на обтянутую кожей рукоять. Метательный нож Кьяры.
Продолжая правой рукой удерживать щит, левой я схватил его и швырнул.
Толком прицелиться не было времени, но расчет оказался верным. Сосредоточившись целиком на атаке, Блудсворд не озаботился щитом. Коротко свистнув, лезвие вошло ему в грудь чуть ниже правой ключицы. Противник вскрикнул от возмущения и боли, наполовину готовое заклинание скомкалось, превратившись в ком сырой недооформленной силы. Я легко отбил этот удар. Полная смертоносной мощи волна отлетела по касательной, задула огонь в очаге, налетела на жмущуюся в углу женщину. Волна магии приподняла тело Кьяры в воздух, протащила его и с размаху приложила служанку головой о каминную полку. Негромкий звук раскалывающегося черепа показался мне отвратительным.
И наступила тишина.
Опустив руки, я смотрел на залитое кровью лицо. Кьяра была совершенно очевидно и безнадежно мертва.
У меня не было ни малейших причин скорбеть о ее гибели, но я все же ощутил странную печаль и вину.
Граф хихикнул:
— Ой, надо же, какая неприятность. Но зато я избавлен от необходимости оплачивать ваши услуги, моя мстительная Кьяра. Признаться, вендетта регенту меня изрядно утомила, и я не раз жалел, что согласился в этом участвовать.
Обожаю разговорчивых противников. Особенно таких, которые прерываются посреди боя для того, чтобы поболтать и рассказать побольше о своих злодейских замыслах.
Моя атака почти увенчалась успехом. Блудсворд покачнулся и тихо выругался. Теперь я атаковал, вынуждая его сосредоточиться на защите. Засевший в теле графа кинжал отчасти уравнивал наши шансы — боль не давала противнику сосредоточиться, а я обрушивал на него град заклятий: швырял огненными шарами, ледяными стрелами и просто сырой силой, стараясь не упустить перехваченную инициативу.
Мне везло. Магия в этот день была на удивление послушна, почти как в старые добрые времена, и я бил, стараясь на полную использовать все, что имел.
Блудсворд медленно сполз по дверному косяку. Глаза у него были мутные, из носа стекала тонкая струйка крови — последствие пропущенного удара.
— Ну хватит! — прошипел он. — У меня нет желания обуздывать вашу прыткость, лорд-Страж. На Изнанке этого дома есть то, что развлечет вас куда лучше, чем такой нелюдимый хозяин, как я.
И мир моргнул.
Я не сразу понял, где нахожусь. Слишком это пространство отличалось от привычной и знакомой мне реальности Изнанки.
И здесь была смерть.
Воплощенный Хаос.
Искажение.
Изменение.
Где-то хлопнула дверь, оставляя меня наедине с инферно. Я вскинул руки, выплетая тонкую сеть вокруг щупальца Черной Тары, опутывая безграничность путами правил, условий, обязательств…
Я — Страж. Стоять против Хаоса — мое предназначение.
Вихрь визжал. Он то сжимался, то расширялся — упругий, верткий, неподатливый. Не знающий ограничений. В глубине инферно посверкивали лиловые молнии, раз за разом рвали в клочья мои сети.
Воздух враз стал сухим и колким, по нему проскакивали колючие искры. Ветер усилился до почти ураганной мощи, он дергал за волосы, хлестал по глазам, заставляя жмуриться. Нужно было отступать, бежать, но я не двигался. Стремление уничтожить, стереть Хаос, стать стеной на его пути завладело мною целиком, без остатка.
Понимание, что этот бой не выиграть, пришло слишком поздно. Черный смерч вспыхнул изнутри лиловым. Я успел только вскинуть левую руку в бесполезной и бессмысленной попытке прикрыться, когда волна инферно обрушилась на меня.

* * *

Говорят, к встрече с Хаосом невозможно подготовиться. Как невозможно предсказать, во что инферно превратит живую плоть. Это у магии есть пределы, Хаос же не ведает границ. В Братстве не принято говорить об этом, но прикосновение инферно — самый жуткий тайный кошмар любого Стража.
Я ждал боли. Ужаса, смертного холода, полной утраты себя…
Ничего не было. Гудящий черный смерч сжался, охватил вскинутую руку. Вой стал выше, пронзительнее, протез кольнуло холодом, перчатка съежилась и истлела, словно ее разъело кислотой. Расширенными глазами я следил за тем, как черная воронка сжимается, втягиваясь в ладонь. Давно утраченная кисть пульсировала, посылая то ощущения невыносимого жара, то нестерпимого холода, то резкой и мучительной боли. То, что было и не было мною — паскудная лиана, проклятый подарочек из долины Роузхиллс, — сейчас жило своей жизнью. И оно поглощало инферно. Жадно, как страдающий от жажды пьяница поглощал бы дармовый эль.
Спазм боли свел пальцы, а потом бронзовая накладка на ладони треснула и вспучилась. Неимоверным усилием воли я сдержал крик ужаса и, не отрывая взгляда от протеза, попятился, словно надеялся таким образом оказаться как можно дальше от него. Наткнулся на что-то, споткнулся и упал, но едва обратил на это внимание. Леденящее и жуткое ощущение чужого присутствия рядом не давало сконцентрироваться ни на чем ином. Мне казалось, стоит лишь отвести взгляд, как заживший собственной жизнью протез вцепится мне в горло.
Боги, да я никогда и ничего в жизни не боялся так, как боялся в тот миг своей левой руки.
Вспышка. Бронза раскалилась докрасна, растеклась и застыла по краям, обнажая обсидианово-черный гладкий камень, похожий на третий глаз Марция Севруса.
Не отводя от него взгляда, я вслепую зашарил по поясу, нащупал и вынул из ножен шпагу. Даже перспектива снова стать беспомощным калекой пугала не так, как это — нечто чужое и жуткое, составлявшее со мной единое целое.
Попав в капкан, лис отгрызает себе лапу. Последуем его примеру. Я поднял шпагу и стиснул зубы, приготовившись к боли.
Но тьма успела раньше.

Тьма была повсюду — тьма и пустота. Я шел сквозь нее вечность, а может, только думал, что иду. Здесь, в отсутствие любых красок, вещей и ориентиров, не было разницы — сидеть, стоять или идти.
Так продолжалось долго. А потом впереди мелькнули далекие отблески света, и я ускорил шаг. Свет становился все ярче, почти ослеплял. Слишком яркий, чтобы можно было разглядеть хоть что-то, он заполнил собой все пространство… а потом я услышал пение.
Грудной женский голос пел что-то на незнакомом языке — грустно и нежно. Я вслушался в бархатистые обертона, и странная светлая печаль о несбывшемся захлестнула меня и погребла под собой целиком, подобно морским водам.
Свет чуть потускнел. Теперь я мог различить женщину. Она сидела на камне — смуглая, как жители стран, находящихся южнее Тамери. С резко очерченными пухлыми губами, широкими бедрами и большой грудью с темно-шоколадными сосками. Из одежды на ней были только браслеты на руках и ногах, тяжелое золотое ожерелье и кусок золотой ткани, прикрывавшей бедра, но ее нагота казалась самой естественной вещью на свете. Невозможно было представить ее более одетой, как невозможно представить обряженное в одежду дерево или скалу. Черные кудри живописными волнами спускались волнами до самых стоп — миниатюрных, аккуратных и неожиданно бледно-розовых, куда светлее остального тела.
Я стоял и смотрел на нее, тяжело дыша после бега. Я готов был поклясться, что никогда не встречал ее раньше, но все же в том, как она сидела, чуть выпятив полную грудь, как округляла губы, выводя слова, в ее низком, тревожащем душу голосе было что-то невероятно знакомое.
Она окончила фразу, подняла на меня блестящие черные глаза и улыбнулась:
— Хаймлад… — она обратилась по имени, данному мне при рождении, — мы все-таки встретились. 
— Похоже на то, — согласился я. — Однако вы в лучшем положении, чем я, поскольку знаете, как зовут собеседника. Не могу сказать того же о себе… — едва выговорив это, я осекся. Потому что понял, кто она. 
Женщина рассмеялась, подняла чашу и отпила из нее. Бросила на меня лукавый взгляд.
— Ты просил дело себе по силам, — мягко напомнила она. — Твоя просьба была услышана. 
Маленький храм в Вилесских предгорьях, где днем творились службы во славу Порядка, а ночью культисты взывали к своей Черной госпоже. Я почти не вспоминал о той молитве. Ее породила тоска, скука и ощущение бесцельности моей жизни. С тех пор утекло много воды. В моей жизни были счастливые и тяжелые моменты, но бесцельность и скука с того дня обходили ее стороной.
И все же сейчас этот храм встал передо мной, как живой. Нагретый камень, запах сгоревшего воска и благовоний, пылинки, застывшие в солнечных лучах.
Кому присягнул я в тот миг? Кем был призван, когда вступил на этот путь?
— Вот оно что, — медленно произнес я. — И все же: как мне звать вас, леди? 
— Неважно, потому что боги мертвы, — тихо ответила женщина. Чаша в ее руке раскололась, и темно-красное, похожее на венозную кровь вино хлынуло на землю. — Ты нужен миру, Хаймлад. Ты призван Судьбой, нить твоей жизни вплетена в полотно бытия. Печать Рока на твоей левой руке — не проклятие, но оружие. Когда придет время выбирать — выбери верно. Не ошибись. 
— Что… — тысячи вопросов вертелись у меня на языке, но так и не успели прозвучать, потому что навалившаяся тьма смяла и погребла их под собой вместе со мной. 

Первое, что я увидел, открыв глаза, был камень. Черный и гладкий, похожий на полированный кусок обсидиана, он чуть выступал в центре ладони, и мне показалось, что через него на меня смотрит кто-то чужой, незнакомый. Не враждебный, но бесконечно чуждый.
Я лежал на боку, все еще сжимая правой рукой рукоять шпаги, и на мгновение захотелось сделать вид, что не было никакого видения. Что все это — сон, галлюцинация, игры разума. А коли так, ничто не мешает мне отрубить этот проклятый протез и забыть о напутственных словах безымянной богини.
…не проклятие, но оружие…
Бойтесь своих желаний, так это называется?
Я сел, убрал шпагу и смачно выругался.

* * *

— Я помню ее, — Стормур скривился и брезгливо, носком ноги, перевернул тело Кьяры на спину. — Воровка.
— И какие же счеты у воровки к регенту Хансинорского двора? — поинтересовался я с обманчивой мягкостью.
— Не твое дело.
— Еще как мое. Из слов Блудсворда я понял, что ему даром не сдалась эта вендетта. И будь любезен, раз уж я спас твою никчемную жизнь, поделись соображениями: с какой стати служанке так ненавидеть тебя?
Стормур выдержал мой взгляд в упор. На высокомерном лице не дрогнул ни единый мускул.
— Я был в своем праве, Страж. Она и ее подельник собирались меня обокрасть.
— О, вот, значит, как? Обокрасть? И что же ты сделал?
Я бросил еще один взгляд на тело Кьяры. Спускавшиеся по плечу женщины шрамы здорово напоминали следы от волчьих клыков.
Регент пожал плечами:
— Я был излишне милосерден. Натравил на них псов. Вор прикончил двух собак, тогда я приказал его пристрелить, а ее пощадил. Люди не ценят доброго отношения.
— Вот стерва! Она должна была упасть в ноги и поблагодарить, что ты прикончил ее дружка, а ее оставил калекой.
Он скривился и ничего не ответил, а я сдержал уже привычное желание двинуть кулаком по породистой физиономии.
Вокруг суетились фэйри. Целый грисков отряд фэйри — стража княгини Исы. Осматривали содержимое шкафов, оставшееся целым после нашего с Блудсвордом сражения оборудование и маткомпоненты. И где этих бравых ребят носило раньше?
Сама княгиня соизволила прибыть в особняк, чтобы полюбоваться на обнаруженное мной логово темного мага. Сейчас она стояла в центре комнаты, оглядываясь, и только суженные в ярости глаза выдавали гнев правительницы.
Могу ее понять. Насколько я знаю, Иса была знакома с Блудсвордом и даже благоволила к нему. Редкая честь для человека.
— Достаточно! — резкий голос княгини заставил ее подданных остановиться. — Я разошлю вестников по всем доменам. Его схватят и доставят в Рондомион для казни, как только он рискнет показаться на Изнанке.
— Если рискнет. Я бы на его месте туда не сунулся.
— А в человеческом мире, — продолжала она, словно не услышав моих слов, — пусть им занимается Храм. Мы уходим, Элвин.
Я покачал головой.
— Погоди. Что с моим долгом?
— Ты вернул его полностью.
— Ты сказала, — подтвердил я, перенося отряд на Изнанку. Конечно, обычно снятие долга происходит куда более пафосно и сопровождается кучей ненужных телодвижений, но я — парень нетребовательный.
У выхода из особняка княгиня положила руку мне на плечо:
— Куда ты сейчас?
— Не знаю.
Домой? Не лучший вариант, там Франческа. И пусть в последнее время у нас все наладилось настолько, что я почти поверил — прошлое можно вернуть, — разговоры с сеньоритой до сих пор слишком часто напоминали прогулку по замку, усеянному ловушками. Я не был уверен, что готов к чему-то подобному. Не сегодня.
После всего, что случилось, мне хотелось тишины и разделенного на двоих молчания. Раньше я пошел бы за ним к Франческе — она умела поддержать без слов…
Раньше.
— Будь гостем в моем дворце, — неожиданно мягко предложила Иса.
— Не думаю, что это хорошая идея.
Синие глаза на нечеловечески прекрасном лице взглянули спокойно и ласково. Никаких игр — они остались в прошлом. Нашем прошлом, которого не изменить и не вернуть.
Мы слишком давно и слишком хорошо знаем друг друга. Иса всегда была умницей. И понимала в людях и фэйри куда больше меня.
— Знаю, ты всего лишь возвращал долг, но ты избавил мой домен от темного мага. И спас жизнь моего брата, как и предсказывала Вала. Я благодарна.
Я подумал, что зверски устал от позиционных войн и шаткого перемирия. Опасного молчания и ожидания потери. Истерик, обид, невнятных требований, детских выходок.
Губы, похожие на два бледно-розовых лепестка, сложились в понимающую улыбку.
— Просто будь сегодня моим гостем, Элвин.
— Спасибо за приглашение, — ответил я. — И прости… но меня ждут дома.

Глава 20. Выбор

Элисон 

Злые, колкие звезды просвечивали сквозь рубище облаков. Мертвенно-бледная луна болталась в небесах, как отрубленная голова, насаженная на пику. Протяжно пел ветер, пел и гнал вдоль дороги поземку, а в спину с неприятным, пристальным интересом глядела Изнанка.
Я тронула Рэндольфа за плечо.
— Мне не нравится здесь, — хоть мы и сидели рядом, пришлось повысить голос, чтобы перекричать ветер.
— Мне тоже.
— Давай вернемся к людям?
— Нельзя. Там, где мы сейчас едем, меня помнят. Я был неосторожен, когда искал тебя.
— И что? Подумаешь, помнят…
— Я убил пятерых, — продолжил он.
— О! Ясно.
Внутри росла безотчетная тревога. Словно полыхал сигнальный костер, предупреждавший об опасности. Приходилось осаживать себя, чтобы не оглядываться каждые пять минут.
Я знала, что увижу, если оглянусь. Пустой, занесенный снегом тракт и черные ели вдоль обочины.
— Потерпи немного. Скоро шельтер.
Обещание убежища не успокоило. Мне хотелось убраться отсюда. Здесь было как-то не так. Неправильно — вот хорошее слово.
В тоскливый скулеж ветра ворвалась какая-то иная нотка. Словно живое существо вторило стихии. Рэндольф тоже прислушался и насторожился.
— Может, и правда вернуться к людям? — пробормотал он.
— Не надо! — человеческой мести я боялась больше, чем монстров Изнанки.
Напряжение наливалось гнойником. Фэйри поторопил коня. Одноухий жеребец, хоть и притомился за день под двойным грузом, тоже чувствовал неладное и норовил перейти с шага на рысь.
Я остро пожалела, что мы так и не купили мне лошадь. Но что поделать, если по дороге попадались только заморенные крестьянские клячи?
Тянулись минуты и мили. Ничего не происходило. Все те же ели вдоль дороги, те же звезды, та же луна. Вой, если он действительно был, стих. Даже ветер утих, но напряжение не уходило…
Гнойник прорвался хриплым ревом охотничьего рога. Я еще успела удивиться — кто может устраивать охоту на Изнанке, на ночь глядя, по такой непогоде. А Рэндольф неожиданно выругался, да так, как я и не думала, что он умеет:
— Херн-Охотник!
В спину снова ударил хрип рога, исходящий ненавистью лай и стук копыт десятков лошадей.
— Это Травля, Элисон! Переноси нас, пока не поздно!
Мы вывалились на ночной тракт. Елки, поземка, звезды — словно и не покидали Изнанки. И голос рога за спиной.
— Слишком близко! — простонал фэйри. — Он идет по нашим следам. Не уйти, — и, сам противореча своим словам, с остервенением хлестнул коня, выкрикнув: «Держись, Элисон!»
Жеребец заржал и рванул с места в карьер. Я вцепилась в Рэндольфа. Вспомнилась безумная скачка по Изнанке, когда я лишилась Нелли. Сейчас все было по-другому, но все равно похоже.
Лай гончих, рев рога и паника. Паника, что заставляет рвать жилы, тратить последние силы в тщетной попытке уйти от невозможного ужаса за спиной.
В надежде сбросить погоню я трижды переносила нас между мирами. Преследователь не отставал. Несколько раз над головой свистели стрелы. Одна вонзилась в ель над моей головой и разлетелась ледяными брызгами.
Мы перелетели холм. Внизу от основного тракта отходила узкая тропинка. Фэйри, не колеблясь, направил коня по ней. Обернувшись, я увидела черные силуэты преследователей и своры гончих в призрачном свете огромной, зависшей над холмом луны. Впереди, вырвавшись на два корпуса, скакал всадник-великан. Он запрокинул голову, увенчанную раскидистой кроной оленьих рогов, и протрубил в рог.
Тропка была занесена снегом, и мы сразу потеряли скорость. Свистели ветки, норовя хлестнуть по глазам. Я пригибалась, стискивала немеющими пальцами край седла. Свет луны почти не проходил сквозь нависшие кроны. Правь лошадью я, все закончилось бы плачевно, но Рэндольф видел в темноте лишь немногим хуже, чем днем.
Конь под нами хрипел, клочья пены стекали по морде, сиплые выдохи подсказывали, что одноухому недолго осталось. Но звук погони за спиной немного утих, словно мы оторвались. Я облегченно вздохнула и на всякий случай снова перенесла нас в человеческий мир, надеясь, что кошмарный рогатый преследователь так и останется на Изнанке.
— Бесполезно, — сказал фэйри. — Охотник взял след. Он пройдет за нами, — покосился на луну над головой. — Сейчас Херн в полной силе. Хоть бы одно облако!
— Что им нужно?
— Слышала легенду о Дикой Охоте?
Дорога уводила в темный распадок между двумя холмами. Поравнявшись с ними, Рэндольф вдруг осадил коня и спрыгнул.
— Нет, Элисон, — сказал он, когда я слезла вслед за ним. — Садись и гони. Через пять миль будет скит. Стучись и проси убежища. Там ты будешь в безопасности.
— А ты? — я уже знала ответ. Но молилась, чтобы он оказался иным.
Он обнажил мечи:
— А я собираюсь встретить свою судьбу.
— Жить надоело? — зло спросила я.
— Лошадь не пронесет нас двоих еще пять миль. Она вот-вот падет, и тогда мы оба погибнем.
— Я не уеду без тебя!
— Уедешь, — спокойно сказал Рэндольф. — Я дал клятву. Если есть хоть один, хоть крохотный шанс выжить, я не упущу его, Элисон. И вернусь. Но если мы будем вместе, и мне придется защищать тебя… тогда никаких шансов. Ни для кого.
— Нет!
— Да! — он подхватил меня и помог залезть в седло. — Гони коня, Элисон! Гони так, словно позади все демоны ада!
Он кольнул одноухого мечом в круп. Тот заржал, взвился и поскакал, вспахивая копытами снежное крошево.
— Нет! — шептала я замерзшими губами, прижимаясь к шее коня. Ветер сушил слезы, оставляя на щеках ледяные дорожки.
Три мили спустя я снова услышала за спиной звук рога. На этот раз совсем близко.
— Рэндольф!
На секунду мне стало все равно, догонит ли меня Херн-Охотник. Мой фэйри был прав, судьбу не обмануть. Я — зло, моя судьба — нести горе и смерть тем, кого я люблю. Так стоит ли рваться, спасая свою ничтожную жизнь?
Я собиралась осадить коня, но в этот момент протяжно взвыла гончая; прочие вторили ей остервенелым лаем. Во мне проснулась трусливая тварь, которая боялась боли и отчаянно хотела выжить. Вместо того чтобы натянуть поводья, я подстегнула хрипящую лошадь. И снова только рев рога, запах конского пота и мельтешение пятен перед глазами.
Конь пал в сотне футов от стен скита. Захрипел, задрожал, покачнулся и начал заваливаться набок. Я успела спрыгнуть и побежала к воротам. Лай приближался быстро, слишком быстро. Я, проваливаясь в снег по колено, со всхлипами глотала ледяной, колкий воздух и бежала, бежала. Потом споткнулась, упала и поползла. Перед глазами возникло темное, окованное железом дерево. Я бессильно стукнула о него кулаком. Раз. Другой. Третий.
— Пустите!
Лай был совсем рядом, почти над ухом, когда калитка в воротах приоткрылась. Я рухнула вперед, сумев выдохнуть:
— Убежища! Прошу убежища!
И погоня ударилась о сияющий радужный купол, накрывший стены обители.

Франческа 

Я не нахожу себе места.
То брожу по комнате, то опускаюсь в кресло, чтобы полистать книгу, и снова вскакиваю.
Все из-за Элвина. Он давно должен был вернуться, но его нет.
Где его носит?
Мы очень сблизились после того разговора в лаборатории. Глупо врать себе: он важен для меня. Очень важен. Я ни о чем не мечтаю так сильно, как о том, чтобы вспомнить все, что нас объединяло.
Он уходит каждое утро, и едва за ним захлопывается дверь, как я начинаю его ждать. Нет, я не бездельничаю. Я веду хозяйство — у меня в подчинении теперь два десятка глазастых коротышек с разумом пятилетнего ребенка и коза, которая одна стоит целого войска! Боги не видели более вредной твари! Счастье еще, что большую часть времени это несносное животное проводит в подвале. Кажется, брауни всерьез почитают ее за воплощение богини-матери и поклоняются со всей присущей им искренностью и пылом.
Я пытаюсь управлять этим балаганом, поддерживать дом в чистоте, читаю, даже съездила посмотреть на сиротские приюты, которые учредила в своей прошлой жизни. Заново учу анварский и юриспруденцию, замирая от радости, когда случайно встреченная фраза заставляет очередной кусочек воспоминаний восстать из небытия, чтобы занять место в мозаике моей памяти.
А еще я жду вечера.
Жду совместного ужина, посиделок у камина с бокалом вина и разговоров взахлеб обо всем на свете. Жду его рассказов. И просто жду его…
Элвин возвращается затемно, но с его появлением в доме словно становится светлее. И мне хочется говорить, смеяться, слушать его и спорить с ним. И садиться ближе, чтобы он мог меня обнять и распустить волосы.
Если б я могла, сделала бы, чтобы он никуда не уходил. Но это невозможно.
Вчера он впервые поцеловал меня в этой нашей новой жизни. И я хотела бы рассердиться и сказать, чтобы он больше так никогда не делал, но не смогла. Вместо этого я тоже его поцеловала. И даже позволила ему пойти дальше. Не так далеко, как он хотел, но куда дальше, чем собиралась дозволить. Когда я вырвалась из его объятий — расхристанная, растрепанная, тяжело дыша, — он не стал меня преследовать и настаивать.
— Сеньорита хочет поиграть в игру «Соблазни меня»?
Его насмешливая и все понимающая улыбка так меня разозлила, что я фыркнула «Не подходи ко мне больше!» и убежала.
С утра мы не виделись. Надеюсь, он не принял мои вчерашние слова всерьез.
Ну где же он? Уже десятый час!
Он же не обиделся?! Не мог же он обидеться на такую ерунду?!
А вдруг он с Исой?
Я вспомнила эту женщину несколько дней назад. Вспомнила свою ревность, опасливое восхищение, неприязнь.
Княгиня фэйри. Повелительница Рондомиона. Соперница.
Неужели Элвин действительно выбрал меня, а не ее? Почему? Не переменит ли он теперь свое решение из-за моих глупых капризов?
От этих мыслей я просто не нахожу себе места. Накручиваю себя все сильнее и сильнее, представляя их рядом, швыряю книгу на диван и нервно хожу по комнате.
Он же проводит с ней целый день! И она его точно не станет отталкивать, и устраивать ему истерики, и твердить, что ненавидит!
Боги, ну почему я такая дурочка?!
Звук снизу заставляет меня слететь по лестнице. Я почти вбегаю в холл, уже не заботясь, чтобы демонстрировать показное равнодушие.
— Почему тебя так долго не было?!
— Дела, — буркает он, едва удостоив меня взглядом, и поднимается наверх, тяжело опираясь о стену рукой.
Я смотрю ему вслед, задыхаясь от возмущения. Я так его ждала, а он… он…
Первый порыв — устроить скандал, потребовать внимания, надуться. Но тут внутри меня словно вспыхивает ярко-красная надпись «Нельзя!». И где-то в глубине сознания появляется другая Фран — более спокойная, взрослая. Появляется, чтобы вполголоса заметить, что у Элвина тоже есть желания и потребности. Что он выглядит вымотанным до последней степени. Что мужественно терпел все последние недели мои капризы. Что, кажется, с ним сегодня случилось что-то в той части его жизни, о которой он так мало рассказывает. И что неплохо бы поддержать его или хотя бы не быть такой законченной эгоисткой…
Поэтому я даю ему время побыть одному, хотя все внутри кипит и требует пойти к нему, поговорить, расспросить. И осторожно стучусь в комнату, будучи готовой уйти по первому его знаку:
— Можно?
— Входи, Фран.
Он сидит, откинувшись в кресле. Лицо бледное, глаза закрыты, на виске часто бьется жилка. Я подхожу медленно, осторожно.
— С тобой все в порядке?
— Просто устал.
Черные круги под глазами, запавшие щеки и бледность свидетельствуют, что «просто устал» — в лучшем случае преуменьшение.
— Мне уйти?
Открывает глаза.
— Не надо. Иди ко мне, Фран. Только не брыкайся, ладно?
— Не буду, — обещаю я, усаживаясь на подлокотник. Распускаю волосы, как нравится Элвину, и обвиваю его руками за шею, прижимаясь щекой к щеке. — Расскажешь, как прошел день?
Он обнимает меня за талию и мотает головой.
— Не надо разговоров. Просто посиди со мной.
— Конечно…
И тут на меня находит.
Это похоже на волну, которая захлестывает с головой, на бурлящий гейзер внутри, на прорвавшуюся плотину, на пропасть, в которую падаешь так долго, что падение превращается в полет… Все мысли, все чувства сметает одно. В нем сразу восторг, нежность, готовность сделать что угодно ради человека рядом и счастье. Счастье, от которого слезы наворачиваются на глаза. Такое запредельное невозможное счастье, что почти больно дышать, почти невозможно его вынести…
Как будто я находилась в сумерках, а потом рядом вспыхнула сразу сотня солнц. И я сижу — ослепшая, оглушенная, не готовая к этому всепоглощающему чувству. И только хватаю воздух ртом, пытаясь отдышаться.
— Что слу…
Я не даю ему договорить. Соскальзываю с подлокотника к нему на колени, обнимаю, вцепляясь изо всех сил, приникаю губами к его губам и целую с голодной жадностью, словно пью родниковую воду в жаркий день и никак не могу напиться. Он, сперва опешив, отвечает мне. И в мире перестает существовать хоть что-то, кроме мужчины рядом, а сотни солнц — они не вокруг, они внутри, во мне. Их яростный восхитительный свет рвется наружу, заставляет полыхать щеки, толкает на безумства. Слишком много тепла для меня одной…
Он отрывается от моих губ, чтобы вопросительно заглянуть мне в лицо.
— М-м-м… сеньорита, что это было? То есть не то чтобы я против, мне просто интересно, по какому поводу…
Я, всхлипывая, утыкаюсь ему в плечо и пытаюсь успокоить стучащее барабаном сердце. Боги, дайте мне слов, чтобы выразить все, что я сейчас чувствую!
— Ты хороший.
— Ого! Это что-то новенькое, — за насмешкой в голосе слышна растерянность.
— Я люблю тебя! — говорю я, вжимаясь в его тело, целуя шею.
Это похоже на помешательство. Самое прекрасное в мире помешательство. Но почему так сильно и так внезапно?
— Большой прогресс. В прошлый раз нам на это потребовалось десять лет, сейчас управились за пару месяцев… — его голос прерывается, а потом он стискивает меня в объятиях сильней. — Не слушай меня, Фран. Я несу чушь.
Я и не слушаю. То, что рвется из меня, что звенит внутри восторженной струной, не нуждается в словах и ответных признаниях. Оно не нуждается даже в поцелуях и большей близости. Я и так чувствую, что мужчина рядом навсегда стал частью моей жизни, и мне просто безгранично хорошо оттого, что мы сейчас вместе.
Неужели это и есть любовь?
— Ты вспомнила?
— Нет. Я просто поняла, что люблю тебя.
Я помню множество кусочков нашей прошлой жизни. Они вспыхивают перед мысленным взором яркими искрами, проступают прорехами в темной кисее, окутавшей двадцать лет. Две жизни, которые я забыла. Жизнь без него — второе замужество, выкидыш, расставание с нелюбимым и опостылевшим человеком, учеба, выигранные дела. И жизнь с ним — путешествия, разговоры, ссоры, примирения.
Обрывки. С каждым днем их становится все больше, и эти воспоминания меняют меня. Прежняя Фран просыпается, чтобы занять свое законное место. Я и боюсь этого, потому что боюсь утратить себя. И желаю — страстно, почти мучительно. Слишком тяжело мне нынешней занимать место в ее жизни. Все равно что пытаться ходить в чужих разношенных туфлях на два размера больше. Болтаются да слетают с ноги.
Но все же то, что творится сейчас, — мое. Это живое, всепоглощающее чувство, а не память, оно принадлежит мне не меньше, чем той, прежней Фран.
— …Наверное, я обречена на любовь к тебе. Даже если я тебя снова забуду, снова влюблюсь. И снова…
Он скептически хмыкает.
— Как трагично это звучит, сеньорита. Меньше пафоса и мистики. Нельзя быть обреченным на любовь.
— Можно! — упрямо говорю я.
Он мягко отстраняется и заглядывает мне в глаза. Чужой и близкий. Непонятный и бесконечно важный для меня человек.
— Любовь — не воля высших сил и не рабская зависимость. Настоящая любовь — всегда твой личный выбор, Фран, — тихо говорит он. — Нужно уметь признать свою ответственность за этот выбор.
Я киваю, зачарованно глядя на него. Я не очень понимаю, что он имеет в виду, но та, другая, более опытная Фран, понимает. И она согласна.
Мы долго сидим в обнимку. Просто объятия — ничего больше. Слова рвутся из меня, я хочу рассказать Элвину о том, что сейчас со мной происходит, что чувствую, думаю. Но даже сквозь свое опьянение я вижу, как он измучен, и не решаюсь надоедать.
Когда часы бьют полночь, он целует меня в висок и тихо просит:
— Останься сегодня со мной, ладно? Обещаю, что не буду приставать. Ты просто нужна мне.
Конечно, я остаюсь.

* * *

— Я способен столько дать тебе. Сделать сильнее. Мы могли бы помочь друг другу, — говорит тот, кто прячется за дверью. — Но ты слишком труслива. 
— Убирайся, — приказываю я и отступаю, чтобы полюбоваться на свою работу. 
Зеркало собрано больше чем наполовину. Еще немного — три-четыре недели, не больше, — и мой труд будет завершен. 
— Ничего. Я подожду. Рано или поздно ты захочешь силы, Фран. Очень-очень захочешь и откроешь дверь. Тогда я войду уже на своих условиях. 
— Даже не мечтай. Я никогда тебе не открою. 
Смех. 
— От судьбы и тени не убежать. 

Я просыпаюсь от поцелуя. Отвечаю на него в полусне, прижимаюсь к горячему телу рядом.
И дальше все происходит просто и обыденно, без стыда и неловкости. Само собой, словно так и надо. Словно нет ничего более естественного, чем любить друг друга вот так — медленно и нежно, даже не успев проснуться толком.
И лежать потом в постели, не расплетая объятий.
Он целует меня в ключицу, проводит языком вдоль шеи.
— Непривычно, — и поясняет в ответ на мой вопросительный взгляд: — Без ошейника непривычно.
— А…
Воспоминание о той детской истерике, когда я заставила Элвина снять ошейник, заставляет меня покраснеть.
— Прости. Я была дурой. Можешь надеть его снова?
Улыбка. Как же я люблю эту насмешливую улыбку!
— Конечно, радость моя. Тащи его сюда.
От этих слов внутри что-то обрывается.
Глупо, но я до последнего надеялась, что ошейник взял Элвин. Знала, что он никогда не вошел бы в мою комнату и не стал бы рыться в моих вещах без разрешения, но надеялась.
Кто еще, если не он? Не брауни же!
— Ерунда! — говорит он, когда я, путаясь, признаюсь в своей пропаже. — Не мог же он отрастить ножки и убежать. Уверен, ты сама его куда-то засунула. После завтрака поищем. Боги, какое счастье снова быть свободным человеком! Чтобы я еще хоть раз задолжал что-то фэйри!
Я уверена в обратном, потому что потратила не один час на поиски артефакта. Но наши губы снова встречаются, и ошейник становится не так уж важен.

Глава 21. Время платить по счету

Рэндольф 

По безмятежной лазури небес проплывали легкие кучерявые облака. День выдался не по февральски теплым, и в воздухе уже вовсю ощущалась близость весны.
— Отрадный денек, — усмехнулся в бороду старик Хэтч. — Ишь, как все осело.
Запряженная в телегу мосластая лошаденка лениво брела по занесенной снегом тропе. Добравшись до тенистого распадка между двумя холмами, куда не проникали солнечные лучи, она замедлила шаг, а после и вовсе встала, демонстрируя всем своим видом немощь перед силами природы.
— Треклятый снег, — ругнулся Ник Картер и снова спрыгнул с телеги, чтобы очистить обода. — Кончай прохлаждаться, бездельник, и помоги мне. Иначе, видит Тефида, нам вовек не добраться до Фалькон Нест. Или ты хочешь заночевать в окрестных лесах?
Хэтч засмеялся тонким, скрипучим голосом:
— Куда торопиться, старина? Можно подумать, монашки ждут тебя после того, как на прошлой неделе у них побывал Пит Купер и предложил лучшую цену. Послушай моего совета и плюнь на эту затею. Стоило подумать о щедрости раньше. Теперь ты жадный мошенник в глазах настоятельницы. Она вытолкает тебя взашей, и поделом тебе, пройдохе. Боги карают скупцов.
— Не знаю, как насчет богов и скупости, но если ты, Дэйл Хэтч, немедля не слезешь, чтобы помочь мне, пойдешь оставшиеся пять миль пешком, клянусь Скорбящей! — Тон у Пита был самый что ни на есть убедительный, и старик со стоном поднялся, потирая стрельнувшую болью спину.
— Ну, долго ты там? — нетерпеливо спросил Картер, уже очистивший задние колеса.
— Погоди, — Хэтч спрыгнул, обошел телегу и направился вперед по дороге, тяжело подволакивая ногу и опираясь на посох. Пройдя с десяток футов, он остановился, взрыл палкой снег. — Что это?
— Где? — Ник оставил колеса и подошел поближе. На снегу лежала чуть припорошенная туша жуткой твари, отдаленно напоминавшая гончего пса, если бы где-то в мире существовали гончие размером с бычка-трехлетку. Из разрубленного брюха невиданной зверюги вываливались кишки, наст под нею был черным от натекшей крови.
— Э, да здесь их не одна! — пока Ник дивился на труп чудища, старик Хэтч успел уковылять дальше. — Ишь, как порезало. Видать, знатная рубка была. Я-то знаю, держал в руках меч.
— Копье ты держал, старик! — раздраженно отозвался Ник. Хвастливые рассказы Хэтча, однажды стоявшего в ополчении, когда войска особо наглого анварского барона вторглись в страну по перешейку, захватили Братсмут и дошли почти до Дирлейка, навязли в зубах у каждого жителя деревни. Послушать Дэйла, так только его трудами и удалось отстоять свободу Дал Риады.
Присутствие пусть даже и мертвых потусторонних тварей в такой близости от родной деревни не нравилось Картеру. Он тихонько под нос забормотал обращение к Скорбящей с просьбой уберечь детей человеческих от порождений Чиннамасты.
— А вот и рубака нашелся! — издал довольный возглас неутомимый старик, и Ник поспешил увидеть его находку.
Одного взгляда на уши незнакомца хватило, чтобы понять: мертвец не был человеком. А если так, то Ника это не касается. Пусть выродки темной стороны сами меж собой разбираются.
— Изрядно порвали, — рассуждал Хэтч, осматривая раны от зубов чудовищных гончих на теле. Там, где клыки прокусили доспех, чернели лужицы спекшейся крови. — А мечи у него добрые.
— Угу, — буркнул Ник, примериваясь, как бы половчее перевернуть нелюдя, чтобы не запачкаться в крови.
— Изрядные мечи, говорю. За такие в городе дадут хорошую цену…
— Добычу пополам, Дэйл, — буркнул Картер, жалея, что внял с утра просьбам сестры и захватил с собой ушлого старика. А еще говорят, что милосердие вознаграждается.
Он наконец ухватил труп за плечо — и тут же с криком отпрянул. Потому что мертвец дернулся и застонал.
— Ишь, ты! Гляди-ка, живой, — удивился Хэтч. Не выказывая отвращения, приложил руку к шее, вслушался и удовлетворенно кивнул. — И впрямь живой! Они как кошки.
— Ничего, это можно поправить, — буркнул Картер. Мысленно он уже расписал, на что пойдет доход от продажи мечей и доспеха, и расставаться с деньгами, которые считал своими, категорически не желал.
— Погоди! — старик рассудительно покачал головой и встал на один из мечей, не давая Нику поднять его, чтобы довершить начатое адскими гончими. — Это ж волшебный уродец из холмов! Сам подумай — сколько денег нам за него отвалят, даже мертвого. А за живого втрое больше дадут!
— Твоя правда, старик! — все-таки сестра была права, что уговорила его взять с собой Хэтча. — Мозги у тебя работают что надо.
Губы незнакомца дрогнули, пытаясь что-то сказать. Дэйл наклонился, вслушиваясь.
— Чего он там бормочет?
— Не разобрать. Сейчас.
Полумертвый воин снова застонал и попытался подняться, но силы оставили его.
— Имя какое-то. Вроде Элли. А может, и не Элли.
— Ну и шут с ним. Сейчас подгоню телегу.
— Перевязать надо. Как бы не сдох по дороге.
— Вот и займись.
Вдвоем они погрузили чужака на телегу, не забыв прихватить мечи. После недолгих споров трупы адских гончих было решено оставить здесь, а если кто из городских магов заинтересуется такой пакостью, всегда можно вернуться.
— Ну что, в город, Дэйл?
— Правь, старина, — согласился Хэтч. — Правь, а я присмотрю, чтобы уродец наш не отдал богам душу раньше срока.
Костлявая кобыла меланхолично побрела обратно по дороге. Солнце плеснуло лучами на измазанные в крови косы раненого воина. Губы его снова шевельнулись в тщетной попытке что-то сказать, но тут телега подпрыгнула на ухабе, фэйри застонал и отключился.

Ванесса 

Этот человек прибыл в Гринберри Манор после обеда. Спешился, отдал поводья конюху, отдал дворецкому визитку и проследовал в гостиную.
— Ждите здесь, — важно объявил дворецкий. — Я извещу миледи.
Ожидание затянулось, но гость не выказывал признаков беспокойства. Он неторопливо обошел комнату, осматривая изящную обитую сафьяном мебель, буфет с резной дверцей, шелковые обои. Порой на его молодом и довольно привлекательном лице мелькала одобрительная улыбка. Остановился у клавикорда, откинул крышку и наиграл двумя пальцами первые аккорды популярного романса.
Увлеченный инструментом, он не видел, как в дверях замерла женщина. Болезненно худощавая, со следами былой красоты на лице, которые угадывались даже под слоем белил и румян. Несколько легкомысленное платье, куда более уместное на юной кокетке, чем почтенной вдове, спорило с заметной сединой в рыжих волосах.
Прежде чем войти в гостиную, женщина бросила короткий взгляд в карманное зеркальце и, судя по улыбке, осталась довольна увиденным.
— Здравствуйте, барон, чем обяза… — он обернулся, и женщина осеклась. — ВЫ?!
Полный негодования и подспудного страха выкрик заставил мужчину поморщиться. Он опустил крышку клавикорда чуть резче, чем следовало:
— Я. Здравствуй, Ванесса.
Женщина чуть отшатнулась:
— Как… как вы посмели?! Явиться в мой дом, посмотреть мне в глаза!
— Не надо, — попросил гость.
— Неужели вы навсегда останетесь моим проклятием и будете преследовать меня, куда бы я ни скрылась?! Неужели только смерть подарит мне освобождение?! Есть ли мера вашим злодеяниям…
— Войди и закрой дверь, — все так же мягко сказал он. — Скандал не в твоих интересах.
Она осеклась, сделала шаг в комнату, протянула руку к двери и тут же отдернула.
— Поклянитесь, что не причините мне вреда! — потребовала она надрывным голосом.
Гость снова вздохнул, кивнул на кресла возле столика:
— Ванесса, я прошу тебя прекратить. Драма хорошо смотрится на подмостках и очень глупо — в реальной жизни. Закрывай дверь и садись — поговорим.
— Как вы нашли меня? — спросила женщина, опускаясь в кресло. — И что вам нужно?
Гость мягко улыбнулся:
— А разве ты не хотела, чтобы я тебя нашел?
Ее глаза сверкнули:
— Нет! Я надеялась, что навсегда вычеркнула эту черную страницу из своей жизни и своей памяти! Что кошмары прошлой жизни остались в прошлом и никогда не настигнут меня, разве что в плохих снах. Что впереди только счастье, любовь и Генри… — она театрально всхлипнула.
Мужчина растер лицо ладонями:
— Я и забыл, как с тобой бывает сложно, — пожаловался он. — Если тебе хотелось остаться ненайденной, стоило сменить хотя бы цвет волос и имя.
Она надула губы. Должно быть, когда женщина была молода и свежа, эта гримаска добавляла ей очарования. Сейчас ужимка смотрелась карикатурно.
— Правильней было бы спросить, почему тебя не нашли раньше, — продолжал гость. — И ответ на него прост: потому что я велел не искать.
— Вы?! — недоверчиво переспросила женщина.
— Я. Вспомни свой побег, Ванесса. Разве тебе не кажется, что все слишком уж хорошо совпало? И как ты думаешь: с какой радости альбский лорд — старый холостяк и мизантроп, который благополучно избегал брачных уз почти тридцать лет, — вдруг делает предложение разеннской актриске, лишь узнав, что она беременна?
— Это ложь! Грязная ложь! Генри любил меня! Он влюбился так сильно, что забыл обо всем! А вы, — мерзкий, гадкий человечишко, пришли сюда, чтобы опорочить его память, — последние слова потонули в рыданиях.
Длились рыдания на диво недолго, чему, должно быть, способствовало полнейшее равнодушие гостя к демонстрируемому горю.
— Ты права, — кивнул он, когда женщина немного успокоилась. — Граф Майтлтон был вполне искренне влюблен. Он собирался увезти тебя в Сэнтшим, купить домик и навещать иногда. Пришлось очень постараться, чтобы это разумное и практичное желание трансформировалось в безумную авантюру с женитьбой.
— Я не верю вам! — несмотря на надрывный наигранный шепот по ее лицу было видно: верит. — Разве в силах человеческих сделать подобное?!
Мужчина добродушно улыбнулся:
— Как скажешь. Я здесь не для того, чтобы убеждать тебя.
— Тогда зачем? — она вскочила и нервно заходила по комнате, вертя в руках прихваченную со стола фарфоровую фигурку пастушки. — Зачем все это?!
— Я не хотел, чтобы Элисон росла в подобном окружении. Орден или театр — неподходящие места для ребенка, если желаешь, чтобы он вырос хоть немного похожим на человека. Прости, Ванесса, но ты скверная мать…
— Замолчите! — она швырнула фигурку о пол, и та разлетелась сотней осколков. — Не вам судить, какая я мать, подлый вы человек! Если вы так тряслись о ней, то почему ни разу не объявились за все эти годы?!
— Не мог, — коротко сказал мужчина. — Любое вмешательство в судьбу надлежит делать с ювелирной точностью, просчитав все последствия. Иначе отдача может быть такой, что смерть покажется приятным приключением.
Он встал, подошел к женщине, чтобы положить руки ей на плечи:
— Ну хватит играть трагедию. Тебе не кажется, что по законам жанра это мне, как обманутому любовнику, полагается метать громы?
Женщина отвела взгляд.
— Ты подложил меня под графа, — в ее голосе не было уверенности. Только пафос.
Гость ухмыльнулся:
— Ты сама под него легла. Но я дал тебе мужа, деньги, положение в обществе и новую жизнь. Думаю, я сделал все, что мог, для тебя, — он ласково провел пальцем по ее щеке.
Глаза Ванессы наполнились слезами:
— Ты совсем не изменился. Зачем ты пришел, Ник?
— За Элисон.
Она снова разрыдалась. На этот раз куда менее красиво — со всхлипываниями и подвываниями. Дорожки слез побежали по щекам, превращая румяна и белила в грязные потеки.
— Я знала! Знала, что она не моя! Что она странная. И что однажды ты вот так появишься и предъявишь на нее свои права. Ты сказал, что я плохая мать. Да, я была плохой матерью! Но как быть хорошей? Как любить ее, когда непонятно, что она вообще такое?! Я старалась, видит Гайя, я старалась! Даже пыталась защитить ее, выдав замуж, но это бесполезно…
Мужчина стоически переждал очередной поток слез и протянул ей носовой платок. Она громко и совершенно неромантично высморкалась в него.
— Понимаю. Я предпочел бы сыграть иную роль, но это не в моей власти. Позови Элисон. Нам пришло время познакомиться.
— Это невозможно, Ник. Ее нет.
— Что значит «нет»? — от этого вопроса, высказанного спокойным, доброжелательным тоном, хозяйка дома побледнела.
— Я не знаю! Она исчезла! Сбежала почти два месяца назад.
— Никогда не понимал твоего желания сделать из меня садиста, а из себя — невинную жертву, — задумчиво произнес гость. — Давай обойдемся без лжи и угроз. Ты ведь понимаешь, что без Элисон я не уйду?
— Я не лгу! — ее голос задрожал. — Можешь спросить у Саймона, девочек! Мы скрываем, как можем. Для всех она отправилась погостить к бабушке. Видят боги, такой позор! Как теперь я выдам замуж Фанни и Китти?!
Мужчина всмотрелся в ее заплаканное лицо и коротко выругался.
— Твоя дочь пропала два месяца назад, а ты думаешь только о репутации?! Да что ты за…
Она съежилась, глядя на его поднятый кулак снизу вверх расширенными зрачками, и он опустил руку и снова выругался.
— Ванесса, я хоть раз тебя ударил? — Женщина замотала головой.
Гость выдохнул, прошелся несколько раз по комнате, успокаиваясь.
— Ладно, — подвел он итог своим размышлениям. — Нет смысла искать виноватого или бросаться пустыми обвинениями. Девочка не могла исчезнуть бесследно, я ее найду. — Достав чехол для визиток, он протянул Ванессе еще один прямоугольник с золотыми буквами. — Здесь мой адрес, напиши на него, если она вернется.
Она взяла визитку двумя пальцами за краешек.
— Барон Никлаус фон Ройзен, — прочитала она вслух и бросила быстрый взгляд на гостя. — А ты вправду барон, Ник?
— Это как раз совершенно неважно, — он снова опустился в кресло и сплел пальцы. — В отличие от обстоятельств, при которых пропала моя дочь.

Франческа 

Вещь, когда-то бывшая ошейником, лежит перед нами на столе. Вид у нее откровенно жалкий: кожа измусолена и пожевана, хуже, чем штора в гостиной. Серебряный оклад вокруг маленького камушка по центру почернел, а по самому камню теперь змеится трещина, разделяя его наискось.
Элвин, прикрыв глаза, водит руками над артефактом, пытаясь оценить его состояние. Я сижу рядом и стараюсь даже дышать неслышно, чтобы не помешать ему.
Если он… если мы… если еще возможно восстановить артефакт…
Боги, пожалуйста, сделайте, чтобы это было возможным!
Потому что если не получится, то я…
За этим «если не получится» была злорадная улыбка вечности. Время, которое собирает с людей свою дань. Старость, которая придет за мной, чтобы разлучить нас.
Навсегда.
Почему, ну почему я была такой идиоткой?! Почему попросила снять ошейник? Почему не спрятала потом его как следует?
— Все, — Элвин открывает глаза, и я ловлю в них отражение того страха — страха потерять друг друга, — что терзает меня сейчас. — Это бесполезно, Фран. Структура заклятья повреждена. Не восстановить.
Мне хочется закричать, но я только стискиваю подлокотник кресла.
Все. Вот и все.
Расплата за гордыню и глупость.
Я убью эту козу! Лично зарежу, зарублю мечом, отведу на скотобойню, прикажу выкинуть на улицу…
И ведь подумать только! Я еще упрашивала Элвина оставить это мерзкое животное!
— Тс-с-с, только не надо разыгрывать трагедию и рвать страсти в клочья, сеньорита.
Теплые руки ложатся на плечи, я замираю в объятиях, пряча лицо у него на груди. Внутри поднимается такая злость на себя — хоть плачь! Ну как я могла быть такой дурой? О чем я вообще думала в тот момент, я же даже не хотела, чтобы Элвин его снимал!
— Я разыгрываю?
— Немного. Вроде пока никто не умер, чтобы делать такое лицо.
— Пока…
— Звучит как обещание. И кто у нас ближайший кандидат в покойники?
Улыбаюсь почти против воли.
— Я. Я состарюсь, и ты меня бросишь.
От произнесенных слов становится легче. Страхи и сомнения живут в сумерках. Стоит вытащить их на свет, они теряют силу.
Элвин мягко проводит пальцем по моей шее.
— М-м-м… могу бросить тебя сейчас, пока ты еще молода и красива, — с обманчивой серьезностью предлагает он. — Будет не так обидно. Правда, тогда ты не сможешь жаловаться, что потратила на меня лучшие годы своей жизни.
— Ну уж нет! — я кровожадно улыбаюсь. — Не надейся, сначала я превращу твою жизнь в ад.
— Заманчиво, — он наклоняется ближе, губы почти касаются моих губ. — Начнешь прямо сейчас?
У поцелуя странный привкус отчаяния. Все было не так, когда у нас впереди была вечность. Не так остро, не так сладко и не так важно.
— А если серьезно, — спрашиваю я, когда он отрывается от моих губ. — Что нам делать? Что с нами будет?
Он мягко улыбается:
— Все не так страшно, Фран. У меня есть черновики создателя ошейника. И мы знаем, что в принципе это возможно — делиться с кем-то своей силой.
— Но ты же так и не смог…
Я отчасти помню, отчасти знаю по его рассказам, что за прошедшие десять лет Элвин не раз пытался повторить связавший нас артефакт, но так и не сумел понять принципов его действия.
— Будем честны: я никудышный теоретик, радость моя. Здесь нужен специалист уровня Джаниса. Или, может, Августы. Хотя не думаю, что ей будет интересно возиться с чем-то неживым.
Где-то в груди корчится и болит почти умершая надежда. Я хочу и страшусь поверить. Слишком мучительным, невозможным, невыносимым будет разочарование.
— Правда? — спрашиваю я шепотом и смотрю на него широко раскрытыми глазами.
Элвин улыбается, как бы отвечая: «Конечно! Не создавай проблемы на ровном месте, Фран».
И я верю этой улыбке. Потому что верю в него. И в его способность разобраться с чем угодно.
Нас прерывает требовательный стук в ставень. Вспомнив, что мы на третьем этаже, я вздрагиваю.
— Что это?
— Мерлетта, — его лицо стремительно мрачнеет. — Кому еще неймется?
Синяя птица влетает в распахнутое окно и зависает в воздухе посреди комнаты. Пламя свечей вздрагивает и колеблется от ветра, поднятого ее крыльями.
— Элвин, это Юнона, — говорит она незнакомым женским голосом, а дальше идет поток слов на анварском. Слишком стремительный, чтобы я могла разобрать хоть что-то. Прежняя Фран знала анварский, но мне удалось вспомнить только самые азы.
Я вслушиваюсь в речь птицы, тщетно пытаясь понять хоть что-то, но ухо выхватывает лишь отдельные слова: братство, вся семья, искажение, магия, очень важно…
Элвин тоже слушает птицу. Слушает едва ли не более внимательно, чем я. А когда мерлетта лопается с треском, поворачивается ко мне с кривой улыбкой.
— Я уезжаю.
— Сейчас? Куда?
— В Анварию, судя по всему. Я и так собирался, а теперь… Скажем, теперь у меня появилась еще одна причина навестить Августу.